Патримоний святого Петра - Дмитрий Чайка

— Ты и твой вечно умирающий муженек — язычники, — со злостью выплюнула Паулина. — Деревенщина замшелая! Живете, как будто на дворе времена августа Константина. Вы совершили преступление и тянете нас за собой! Пизон, почему ты молчишь? Скажешь что-нибудь или нет?

— Да, дорогая, — послышался голос хозяина дома. — Я не думаю, что лезть в это дело — хорошая идея. Имя Олибриев будет опозорено. Валерия Евдоксия, тебе лучше покинуть наш дом. Тебе здесь больше не рады.

— Но куда же я пойду? — растерялась та, а потом растерянно сказала. — Можно, конечно, к Валериям Северам заехать…

— Они сейчас на побережье, в морских купальнях, — злорадно заявила Паулина. — Не лезь к родственникам, Евдоксия. Не тяни нас на дно! Мы и так без денег Мелании потеряли всю свою силу. Аниции и Симмахи окончательно уничтожат наш род, если узнают, что кто-то из нас оскорбил императора. И вообще, ты не одна из нас! Ты из Меммиев. Я тебя знать не знаю!

— Моя дочь никого не оскорбляла! — закричала Евдоксия.

— А конституция императора говорит обратное!

Паулина визжала так, что все четыре девушки заплакали. Суровая правда начала доходить до них во всей своей красе. Закон жизни прост: падающего — толкни.

— Спаси меня, Марк, — ревущая в голос Летиция обхватила парня за талию.- Я не хочу умирать! Я бою-юсь!

Марк смотрел на девушек, перепуганных насмерть. Да что же делать с ними? Бросить и откреститься, как это сделала родня? Спасти? А как? Марк посмотрел на плачущую навзрыд Флору, на Сабину, которая еще держалась, и на Цезонию, которая мало что понимала, но ревела за компанию. А ведь именно так это и происходило веками, понял вдруг он. Впавшие в немилость небожители в мгновение ока становились изгоями. Сенаторов казнили, имения отбирали, а такие вот девицы, не поднимавшие ничего тяжелее кубка с подогретым вином, оказывались один на один с этой жизнью. Их сторонились, как прокаженных. Конфискации — давняя и почитаемая в Риме традиция. В иные годы они становились основой государственного бюджета.

— Помоги, Марк, — сказала вдруг Сабина. — Умоляю, спаси нашу сестру.

— Достаточно ли я хорош для этого? — хмыкнул невесело Марк. — Даже сенаторы боятся лезть в это дело. Я ведь всего лишь пекарь. Да, госпожа Флора?

— Спаси Летицию, Марк, — Флора подняла на него залитые слезами глаза. — Я всеми богами клянусь, я больше не скажу ни слова против тебя. Я буду почитать тебя, как своего родственника.

— Осталась только госпожа Валерия Евдоксия, — вздохнул Марк. — Если и она скажет, что желает того же, я попробую.

— Я согласна, Марк. Нам никто не поможет. У меня больше нет родни.

Немолодая, но все еще красивая женщина постарела лет на десять. Породистое лицо осунулось, под глазами залегли тени, а плечи согнулись под тяжестью навалившихся невзгод.

— У меня будет одно условие, высокородные дамы, — сказал Марк. — Пока вы под моей защитой, вы исполняете каждое моё распоряжение. Иначе я не отвечаю за вашу жизнь. Какими бы глупыми, странными и неподобающим не казались вам мои слова, вы делаете. Если нужно будет их пояснить, я поясню, но позже.

— Согласна, — кивнула Сабина.

— Зачем это? — возмутилась Флора. — Не собираюсь я тебе подчиняться. Мало ли чего ты там захочешь!

— Да, это звучит как-то странно, — согласилась Валерия Евдоксия. — Высокородные не могут подчиняться пекарю.

— А мы больше не высокородные, матушка, — невесело возразила ей Сабина. — Наш прокуратор сказал, что Летиция будет сидеть под арестом в доме отца. Но мы никуда не поедем, потому что так он хочет выиграть время. Он спрячет нас. Так, достойный Марк?

— Именно, госпожа, — поклонился тот. — Вы идете и переодеваетесь в простые платья без пурпура, снимаете украшения и распускаете прически. Вы беженцы из Галлии, поместье которых разорили багауды (1). Да, у вас остались замашки богачек, но на самом деле вы нищие. Вы живете у меня из милости, как и еще пара семей.

— Нищие, живущие из милости? — Флора улыбнулась сквозь слезы. — Мама, да нам даже не нужно притворяться. Пойдем, надо спешить. Если я останусь в этом проклятом доме еще четверть часа, будут судить двух твоих дочерей. Одну из них за убийство.

— Вы! — Марк подозвал обоих рабов. — Грузите вещи на повозку и везите на улицу Длинную. Найдете там Севера. Скажете, я послал. Пусть всё спрячет, а вам даст кров и еду. Вы живете у него, как наемные слуги. Работайте в пекарне и держите рот на замке.

— Да, господин, — сказали рабы, пугливо поглядев на хозяйку. Та кивнула.

— Тогда переодеваемся и уходим, — удовлетворенно заявил Марк. — У вас слишком нарядные сандалии, но это мы исправим позже.

— Как ты спасешь мою дочь, Марк? — всхлипнула Евдоксия.

— Понятия не имею, госпожа, — честно ответил пекарь. — Собирайтесь. Нам нужно уходить. Ради богов, которых почитаете, скажите родне, что вы уезжаете на виллу в Кампанию. Пусть все считают, что ваша дочь там. Так мы выиграем дней десять. Может, за это время я что-нибудь придумаю.

* * *

Субуранский спуск встретил Сабину шумом и вонью. Узкая улица пахла необычайно резко. Гуннские пирожки выбили из нее голодную слюну, но девушка гордо отвернулась. Не к лицу высокородной есть уличную еду. Следом пришел запах помоев и свежего хлеба, а за ними порыв ветра бросил в лицо тяжкий дух соседней красильни. Пахли бредущие мимо ослы, пахли люди, и отнюдь не аравийскими смолами, все больше луком и чесноком. Пах термополий, к которому они подошли. Целые клубы ароматов вырывались из его настежь раскрытых дверей.

Какой-то бродяга вышел оттуда, ковыряя в зубах ногтем, а потом приподнял хитон и помочился в стоявшую рядом амфору-уринал. Сабина покраснела и отвернулась. Нет, в Риме она видела такое не раз, но привыкнуть все равно не могла. Не было у них на вилле подобных порядков.

Следом за запахами пришли звуки. Их было много, и все они казались чужими. Перекрикивались бабы через улицу, визжали полуголые дети, игравшие прямо на дороге, из термополия доносился грубый хохот простонародья. Все говорили громко,