Санитар (зима 1926) - Андрей Никонов

Розовощёкий парнишка лет двенадцати-тринадцати помог прицепить на санки куски досок, на них поставил завязанный верёвкой грязный мешок, почти пустой. Болотникова прятала глаза, старик на неё выжидающе посмотрел.

— Спасибо, — прошептала женщина через силу, — век вашей доброты не забуду, Афанасий Кузьмич.

— И я не забуду, — бросил старик в закрывшуюся дверь, — видишь, Ванька, баре какие стали, раньше-то плевали на нас, нос воротили, стоишь, бывало, в будке, а они несутся выездом, грязь из-под копыт летит, а ты во фрунт, значит, и честь отдаёшь. Теперь вона, милостыню выпрашивают, скажу, чтобы на коленях ползли, поползут. В ногах валяться станут, пыль глотать, потому как мы теперь хозяева, наше время пришло. И всё же, зря я ей добавки дал, и так бы хватило, разжалобила меня. Дай-ка книгу мою.

Толстый гроссбух с трудом уместился у хозяина дома на коленях, он пододвинул поближе лампу, зашелестел страницами, мусоля карандаш.

— Болотниковы, вот они. Колечко прятала барыня до последнего. Так и запишем, что получено, камушек хороший, можно оставить, золотишко на мануфактуру сменяем, а её на сало да муку, вернётся всё с прибытком. Вилки с ложками серебряные она занесла, и картины, и сервиз саксонский, а мебель небось в печке сожгла, да и ладно, возиться с нею себе дороже. Что у тебя осталось, статская советница Болотникова? Ага, оклад с иконы, как же, помню его, жемчуга там крупные, ну так зима длинная, ещё принесет. Запоминай, Ванька, и учись, людишки, они гордые, когда сытые, а чуть прижмёт, всё слетает, так ты вызнай про них, чем владеют, что отдать могут, и в нужное время рядом окажись, с пустым брюхом они на любую мену согласные. Так и получишь за товар втридорога, а то и в десять раз, и главное, сами принесут, да ещё и умолять станут.

* * *

Санки скрипели, оставляя след на плохо утоптанном снегу. Болотникова тащила их, наклонившись, волоча за верёвку-оглоблю. Мороз впивался в лицо, как нож, тепло, ухваченное у спекулянта, потихоньку выветривалось. У поворота к Сивцеву Вражеку, где между домами зияла тёмная арка, её окликнули:

— Эй, гражданочка, куда груз везёшь?

Из тени выступили трое, на вид совсем не голодранцы, в чистых ватниках, за ремни с медными пряжками заткнуты меховые рукавицы, на ногах валенки с галошами. Лица у них были круглые и румяные, эта троица явно не голодала. Один, высокий, с густыми усами и шрамом через левую бровь, курил папиросу, второй, коренастый, с красным лицом и кривыми зубами, держал в руке нож. Но главным у них был третий, совсем молодой, лет двадцати, с накинутой на ватник офицерской шинелью и с пистолетом за поясом.

— Ну-ка, покажи, что там у тебя, товарищ женщина, — протянул усач, подходя ближе, от него несло водкой и чесноком.

— Милостивые государи, — Болотникова прижала руки к мешку, — ради Бога, там совсем чуть-чуть. Дитя дома умирает, пожалейте.

— Дитя? — фыркнул коренастый, подходя сбоку, — а мы, по-твоему, бездетные? У меня трое малых, тоже есть просят. Делиться надо, как Бог велел. Эй, Грач, а ну погляди, что у неё там?

— Ты мне не приказывай, Митька, — усач сплюнул коричневым сгустком на снег, — равенство у нас.

Он обошёл женщину, окинул взглядом санки, пнул ногой мешок, усмехнулся.

— Что, наворовала?

— Да нет же, — растерянно пролепетала женщина, — это я поменяла, всё честно.

— У кого меняла? — парень в офицерской шинели развязал мешок, заглянул, — сколько отдала?

— Колечко, — Болотникова беспомощно оглядывалась, но прохожие, едва появившись, старались тут же скрыться из виду.

— Дорогое? Снега мало намело на санки, значит, рядом это. К кому ходила, гражданка? Адресок шепни.

Женщина молчала, опустив глаза, помимо моральных принципов, которые почти исчезли за последние годы, выдать спекулянта означало, что никаких продуктов она больше не получит, а соваться на рынок ей было страшно, там и вправду могли за кусок хлеба зарезать, не то, что за кольцо. Уж лучше пусть эти отберут, за половицей кое-что припрятано, жизнь научила.

— Спрашиваю, к кому ходила? — парнишка схватил её за подбородок, заставил поднять лицо. — Отвечай.

— Не знаю, случайный человек, — прошептала Болотникова, — адрес не помню.

— Врёшь! — коренастый пнул санки ногой, мука просыпалась сквозь дыру в лопнувшем мешке, — спекулянта покрываешь, кровопийцу, мы сейчас тебя к стенке поставим за это, да, Веня? По закону революционного времени.

— Отпустите, — женщина упала на колени в снег, — ради Христа, деточку пожалейте, тиф у него.

— Тиф? — Веня присел перед ней, — сочувствую, у меня братец от этой лихоманки сгинул в прошлом году. Так что я тебя понимаю. Очень хорошо понимаю.

Он провёл пальцем по её холодной, обветренной щеке, Болотникова дёрнулась было, но отвернуться не решилась.

— Красивая была раньше, небось? До революции? В театре вечера проводила, на балах крутилась? Вижу ведь, что из бывших. А теперь муку таскаешь да торгашу поганому кланяешься. Вот они, Liberté, Égalité и самое что ни на есть Fraternité. Так что не скрывай, где твой знакомый находится, отведи нас к нему, а муку мы тебе оставим, да добавим ещё чего, не пожалеем.

Женщина замотала головой, из глаз текли слёзы.

— Молчит, падла такая, — проворчал коренастый, — спекулянта выгораживает.

— То-то и оно, — парнишка в шинели поднялся, стряхнул снег со штанов, — предавать не хочет, совесть имеет, не каждому дано. Похвально, да уж так случится, гражданочка, что скажешь ты нам всё равно, по-хорошему или по-плохому, только во втором случае твоё дитятко мамки домой не дождётся. А в первом мы твой мешок продуктами набьём, на всю зиму хватит. Решайся.

Болотникова выгоду свою поняла, готова была всё рассказать, но в этот миг из-за угла раздался окрик:

— Милиция! А ну руки вверх подняли!

Два милиционера, один повыше, другой низкий, в шинелях с красными повязками на рукавах выскочили на улицу, выставив револьверы наизготовку. Усач и молодой юркнули между заборами, коренастый, задержавшись на мгновение, обернулся, и в ярости ткнул женщине в живот ножом.

— Получи, гнида.

Она осела без крика. Санки опрокинулись, мука рассыпалась по снегу белым пятном, свёрток с яйцами хрустнул под сапогом. Коренастый бросился бежать, раздался выстрел, бандит упал у поворота, раскинувшись руками и ногами на снегу.

— Саня, за остальными! Живо! — крикнул высокий милиционер, бросаясь к женщине.

Он опустился на колени, разорвал воротник, кое-как размотал тряпки, сколько смог, из прорехи на животе сочилась тёмная густая кровь, женщина дышала прерывисто, глаза закатились. Санька вернулся через минуту, развёл руками,