Код «Бинома» - Дмитрий Штиль

— Леша! — Серов искренне обрадовался, шагнул навстречу, но обнимать не стал — почувствовал, что Ветров сейчас как оголенный провод. — Заходи. С возвращением. Садись. Воды? Коньяку?

— Воды, — Ветров прошел к столу, упал на стул, словно у него перерезали сухожилия. Схватил графин, налил полный стакан, выпил залпом. Кадык дергался судорожно.

Я молча наблюдал. Знал этот синдром. Адреналиновая яма. Там, «за речкой», ты бог войны, а здесь ты просто мужик, который не понимает, почему люди вокруг ходят без бронежилетов и смеются.

Ветров поставил стакан, со стуком ударив стеклом о дерево.

— Кто сейчас курирует Академию Наук? — спросил он в лоб, глядя на Серова.

— Допустим, я, — подал я голос. — Вернее, принимаю хозяйство. А что, Алексей, решил перевестись в науку?

Ветров медленно повернул ко мне голову. В его глазах мелькнуло что-то странное — смесь надежды и фанатичного безумия.

— Там есть один парень. В ВЦ работает. Илья Нудельман. Мой дальний родственник, племянник троюродный, не суть…

— И? — Я достал сигарету, щелкнул зажигалкой.

— К нему надо присмотреться, Витя. Серьезно присмотреться. Не как к диссиденту, а как… — Ветров замялся, подбирая слово, — как к инструменту.

— Проблемный? Антисоветчина?

— Нет. Он… — Ветров почесал переносицу. — Он социопат. Живет в своем мире. Цифры, формулы, теоремы. Людей не замечает, смотрит как на пустое место. Я раньше думал — чокнутый. Смеялся над ним. А перед командировкой… зашел попрощаться. Тетка просила занести гостинцы.

Ветров полез в нагрудный карман кителя. Пальцы дрожали. Он достал сложенный вчетверо листок бумаги — обычный, из школьной тетради в клеточку. Бумага была затертой, грязной, с бурыми пятнами — то ли кофе, то ли старая кровь.

— Я ему сказал, что еду. Он спросил — с кем. Я, дурак, показал список группы. Просто фамилии и даты рождения. Думал, он и не слушает. А он взял ручку, нарисовал какую-то таблицу… Матрицу, что ли. И начал считать.

Ветров развернул листок и разгладил его на столешнице. Я приподнялся, заглядывая. Весь лист был исписан мелким, бисерным, «мушиным» почерком. Формулы, векторы, проценты. Посредине жирно была обведена фамилия: ЛАВРОВ.

— Что он сказал? — тихо спросил Серов.

— Он не гадал, Юра. Никакой мистики, — быстро, словно оправдываясь, заговорил Ветров. — Он сказал: «У Лаврова критический дефект алгоритма принятия решений. Матрица-шматрица перекошена в сторону агрессии, логика отсутствует. В опасной ситуации он выберет опасный путь с вероятностью 98%. Но его личный коэффициент удачи — отрицательный. Он — ходячая зона поражения. Радиус разлета осколков его глупости — пятнадцать метров».

В кабинете повисла тишина. Слышно было, как жужжит муха, бьющаяся о стекло.

— Он сказал мне: «Не ходи за ним, Леша. Держись на дистанции. Математика говорит, что он умрет и заберет всех, кто будет в радиусе пятнадцати метров».

Ветров ткнул пальцем в грязный листок.

— Вот здесь. Видите? «Вероятность выживания группы Лаврова — 4%». Четыре процента, Витя! Я тогда посмеялся. Сказал: «Илья, иди лечись». А неделю назад, под Чарикаром…

Ветров замолчал. Желваки на его скулах заходили ходуном.

— Лавров полез не туда. Повел ребят к валунам. Самое очевидное укрытие. Я должен был бежать за ним. Но у меня в голове вдруг этот голос Ильи зазвучал. Сухой такой, скрипучий: «Зона поражения». И я остался. Упал в грязь у горящего бэтээра.

Майор поднял на меня воспаленные глаза.

— Лаврова и парней накрыло минометом. Прямое попадание. А я жив. Потому что послушал этого «чокнутого».

Я смотрел на листок. Цифры прыгали перед глазами. Бред. Чушь собачья. Перевел взгляд на Ветрова. Внутри включилась логика Черепа, повидавшего сломленных бойцов — холодная, циничная аналитика. Я видел не чудо, а психологическую травму.

«Поплыл майор», — подумал я, сохраняя на лице выражение вежливого участия.

«Классика ПТСР. Испугался в бою, не пошел за командиром, инстинкт сработал, а теперь совесть грызет. Вот и придумал себе оправдание. Нашел бумажку сумасшедшего родственника и молится на нее. Мол, это не я струсил, это высшая математика мне приказала. Удобно. Очень удобно, чтобы не застрелиться от стыда».

— Интересная история, — вслух произнес я, аккуратно отодвигая листок пальцем, словно тот был заразным. — Значит, говоришь, Нудельман?

— Нудельман, — кивнул Ветров, пряча листок обратно в карман, ближе к сердцу. — Илья Исаакович. Витя, возьми его в оборот. У него мозги нечеловеческие. Он видит то, чего мы не видим. Он людей как уравнения решает. Это же… это же оружие.

— Понял, Леша. Услышал, — я кивнул, делая пометку в своем блокноте. — ВЦ Академии Наук, Нудельман. Я гляну.

Ветров выдохнул, словно сбросил с плеч мешок с цементом. Ему показалось, что его поняли.

— Спасибо. Ладно, пойду я. К медикам еще надо.

Когда дверь за Ветровым закрылась, Серов тяжело вздохнул и потянулся к бутылке коньяка.

— Да… Потрепало мужика. Как думаешь, Витя, списали мы его? Или оклемается?

Я смотрел на закрытую дверь.

— Оклемается. Если найдет себе новую религию. Вон, пророка уже нашел.

— А с парнем этим что? С математиком? — Серов разлил коньяк по рюмкам.

Я усмехнулся.

— Фамилия звонкая. Нудельман… Еврей в математике — это классика, Юрий Петрович. Но пророк в КГБ — это перебор.

Вычислительный центр Академии Наук СССР на Ленинском проспекте напоминал храм новой религии. Вместо запаха ладана здесь пахло озоном и перегретым пластиком, а вместо молитв в коридорах стоял монотонный, низкочастотный гул. Это работали БЭСМ-6 — электронные мозги империи, перемалывающие тонны плановой экономики.

Кабинет директора ВЦ, академика Мастрюкова, был островком тишины и номенклатурного уюта. Дубовые панели, зеленый ковер, портрет Ленина, смотрящего с прищуром на графин с водой.

— Угощайтесь, Виктор, — академик подвинул ко мне вазочку с сушками. Сам он чай не пил, только крутил в руках карандаш. — Понимаю ваш интерес. Времена сейчас… динамичные.

— Динамичные, — согласился я.

Цепкий взгляд оперативника фиксировал детали: дрожащие пальцы ученого, стопки перфокарт на подоконнике, легкий налет страха, который всегда появлялся у интеллигенции при виде корочки КГБ.

— Юрий Владимирович возлагает на кибернетику большие надежды, — вежливо продолжил я. — Госплан захлебывается в потоках данных. Нам нужна оптимизация. Андропов хочет, чтобы страна работала как часы.

Академик вздохнул, снял очки и потер уставшие глаза.

— Юрий Владимирович — человек железной воли. Этого у него не отнять. Мы все надеемся, что он… успеет. — Директор понизил голос, хотя в кабинете были