СМЕРШ - 1945 - Павел Барчук

— Что там? — тихо спросил я, поравнявшись с ним.

— Тростник, товарищ старший лейтенант. Пойма началась.

Пахомов оказался прав. Минут через пять перед нами стеной встал тростник. Выше человеческого роста, густой, прошлогодний, сухой и ломкий. Двигаться сквозь такую преграду — дело не особо легкое. Особенно двигаться тихо.

Старший сержант развернул корпус вполоборота и пошел вперед, осторожно разводя стебли руками.

— Не ломайте, — сказал он тихо. — Раздвигайте и придерживайте, пока следующий не пройдёт. Когда ломается — звук разносит на километр.

Копыто показал наглядно. Развёл стебли предплечьем, придержал, дождался, пока я перехвачу их у него из-под руки, и только тогда отпустил. Ни треска, ни хруста.

У меня и у Карася не сразу получилось правильно. А вот Светлов, надо отдать должное, уловил суть с первого раза. Я специально оглянулся посмотреть. Шел лейтенант грамотно, экономно, без единого лишнего движения — и при этом ухитрялся сохранять на физиономии выражение человека, который впервые в жизни увидел камыш.

Талант, чего уж там.

Мишке с одной рукой пришлось тяжелее всех. Он приноровился отжимать стебли здоровой конечностью, но пару раз всё-таки хрустнуло. После второго раза Пахомов обернулся, посмотрел на капитана, но ничего не сказал.

Хотя, судя по физиономии, подумал многое.

Первый немецкий пост прошли буднично.

Пахомов забрал левее, увёл нас в протоку. Вода поднялась почти до колена, зато перестала хлюпать под ногами. Шли долго, минут сорок, и всё это время старший сержант держался левого края, будто обходил что-то большое.

Я сначала не понял зачем.

Потом справа, довольно далеко, в темноте мигнуло. Крохотный оранжевый огонёк, прикрытый сверху ладонью. Мигнул дважды и пропал.

Курит кто-то. На посту курить не положено ни в одной армии мира, а курят везде и всегда.

— Дамба там, — шепнул Пахомов, когда я поравнялся. — На дамбе пулемёт и трое. Стоят вторую неделю, никуда не уходят.

— И вы каждый раз в обход?

— Каждый. Полтора километра лишних. Зато живые.

Логика железная.

Хотя, если разобраться, крюк был не единственной нашей хитростью. Ветер тянул с севера, то есть от фрицев к нам. Значит, всё, что мы наворотили в тростнике за последние сорок минут, ушло в сторону от дамбы, а не на неё. Пахомов подстроился под ветер, ни слова об этом не сказав. Просто повёл так, как надо.

Я мысленно поставил старшему сержанту жирный плюс.

Вообще, чем дальше мы шли, тем яснее я понимал устройство немецкой обороны. Сплошной линии тут нет и быть не может — в болоте её держать некому и незачем. Фрицы плотно сидят там, где мы реально можем ударить: против Альтдамма, у переправы, и в самом Штеттине. А здесь, в пойме, они затыкают только те места, где по этой каше вообще можно пройти. Дамбы. Насыпи. Мостки через каналы.

Между этими затычками — дырки. Здоровенные, километровые, залитые водой и заросшие тростником.

В такую дырку мы сейчас и лезли.

Второй пост едва не сорвал нам всё.

Пахомов остановился так резко, что Копыто чуть не влетел ему в спину. Старший сержант постоял. Присел. Потом медленно, очень медленно опустился на четвереньки и махнул рукой назад — вниз, все вниз. Конкретно в данном случае имелось в виду не сесть вниз, а лечь.

Старший сержант, надо отдать ему должное, место выбрал грамотно. Мы тихонько опустились животами на залом, на слежавшийся прошлогодний тростник, который покрывал воду плотным слоем. Если бы не он, мы бы оказались в воде сантиметров на десять. А когда лежишь плашмя, это очень до хрена, особенно, если на улице март месяц.

Впереди, метрах в двухстах, звякнуло. Металл о металл. Котелок о пряжку. Похоже на то.

Потом заговорили. Двое, негромко, по-немецки. Ветер тянул от них к нам, и я смог разобрать суть разговора. Фрицы обсуждали смену, которая опаздывает.

Лежать пришлось минут десять.

Много это или мало — вопрос философский. Мне хватило. Ватник один черт напитался снизу, холод пополз по животу и по бёдрам. Очень быстро выяснилось, что дрожь — штука неуправляемая. Её нельзя перетерпеть или пересилить. Тело трясётся само, а вместе с ним трясётся и тростник, на котором лежишь.

Данилка слева от меня прижал подбородок к плечу и стиснул зубы. Я повторил его маневр, но, скажем прямо, помогало слабо.

Начал считать про себя, чтобы не думать о холоде. Сбился на четырёхстах.

Фрицы, как назло, развили активную деятельность.

Смена — дело шумное в любой армии. Тот, кто сдаёт, торопится быстрее свалить. Тот, кто принимает, ещё не проснулся и оттягивает момент. Раза три фрицы принимались ходить туда-сюда, под сапогами хрустела щебёнка на насыпи, лязгал металл. Один вообще спрыгнул вниз, к воде, и почти минуту стоял неподалеку от нас — шумно отливал в тростник. Слава богу, не в нашу сторону.

Пока немцы бестолковились и кружили на месте, мы не могли пошевелиться. Совсем. Человек, который ходит, слышит хуже сидящего, но зато смотрит по сторонам. А в темноте глаз цепляется только за движение. Поэтому и лежали.

Наконец фрицы угомонились. Голоса стихли, один из новоприбывших бросил что-то навроде — подремлю, все равно тишина, никто в эту срань не полезет.

Пахомов не двигался ещё минут пять. Слушал.

Потом медленно подтянул под себя одну руку, вторую и по-пластунски, не поднимая головы, сдал назад. Копыто подобрался к нему сам. Данилка тронул меня за плечо и мотнул подбородком: мол, туда.

Я подполз. Следом подтянулись Мишка со Светловым.

Легли головами внутрь, кучей, как выводок. Плечо к плечу, лица в двадцати сантиметрах друг от друга. Со стороны, наверное, выглядело идиотски, зато шептать можно было почти беззвучно, и никто не пропустит ни слова.

От Пахомова несло махоркой и мокрой ватой. Я вдруг сообразил, что от меня, скорее всего, тем же самым.

— Смена у них прошла, — выдохнул старший сержант. — Значит, сейчас свежие сидят. Эти пока бодрые, слушают в оба уха.

Он помолчал секунду.

— И вот что паршиво, товарищи командиры. Не было тут никого. В понедельник ходил — пусто было.

— Уверены? — так же шёпотом спросил я.

— Товарищ старший лейтенант, я тут четвёртый раз за неделю. Уверен.

Вот это мне сильно не понравилось.

Немцы усилили охранение. Не вообще, а конкретно на этом направлении, за последние трое суток. Причём поставили людей туда, где раньше было пусто и где по всем раскладам ничего интересного нет — болото, тростник, никакой дороги.

Значит,