Времена не выбирают - Игорь Черемис

— А, может, и без этого будет порядок? — спросила она.

— Скорее всего — нет, — я пожал плечами. — Вот возьми для примера ваш театр, в котором нет Юрия Петровича… да вообще худрука нет, и директора тоже. Актеры сами решают, что играть, как играть, как распределять зарплату. Кто будет выходить на сцену и в какой роли — тоже сами думают. Что получится?

Я всё ещё не оглядывался, но мысленно видел, как Татьяна морщит лоб, представляя описанную мною картину.

— Нельзя без художественного руководителя, — наконец сказала она. — И без директора нельзя, и без заведующего литературной частью… Хотя… мне рассказывали, что в «Современнике» что-то подобное было поначалу, когда они ещё студией молодых актеров назывались.

— Сомневаюсь, что именно так, — я добавил скептицизма в голос. — Там был Ефремов, который умел продавливать свои решения, и он неформально считался главным. Но да, в небольшой студии на несколько человек такое допустимо. А в большом театре, где работает сотня человек — уже нет. А в нашей стране живут двести миллионов, у каждого свои собственные желания и потребности, которые часто входят в противоречие с потребностями соседей. Поэтому и существуют все эти кодексы — уголовный, административный, о труде и куча других, не менее важных. Своего рода публичный договор всех со всеми — вот этого делать нельзя, а всё остальное — можно. Ну а мы занимаемся теми, кто считает себя выше, чем этот договор. И да, некоторых из них приходится отправиться в тюрьму. Но кого-то мы отпускаем, если видим, что человек осознал, что натворил и в будущем может быть более осторожен.

Я вспомнил Алексееву — да и дочь Петра Якира, которую мне точно не хотелось отправлять за решетку. А заодно вспомнил «Тошу» Якобсона, которого мне было физически больно видеть на свободе. Личное, конечно, нельзя было примешивать к работе, но иногда оно оказывалось выше наших самых лучших душевных порывов.

— Виктор, я и так понимаю, что ты поступаешь правильно, — кажется, Татьяна чуть улыбнулась. — Просто я представила, что вот есть человек, у него были какие-то планы на жизнь, семья, в конце концов, а потом он раз — и оказывается в тюрьме. У меня из знакомых никто не был в тюрьме… Но я думаю, что это страшное место.

— Да, неприятное, — согласился я. — Гораздо неприятнее, чем показали в «Джентльменах удачи». К тому же это ограничение, а любое ограничение обычно сильно давит на психику. Считается, что заключение под стражу способно перевоспитать… Но я недавно говорил с одним мудрым человеком, и он почти убедил меня, что в тюрьме перевоспитание невозможно.

— А почему тогда?..

— Почему продолжаем сажать? — уточнил я.

— Да.

— Сложный вопрос… во-первых, человечество за всю свою историю изобрело лишь два вида наказания — либо тюрьма, либо сразу лишение жизни. Смертная казнь, кстати, никуда не делась, но я по таким делам не работаю.

— А во-вторых?

— А во-вторых — эти люди всё-таки преступили закон и должны понести наказание, — объяснил я. — А виды наказания я тебе только что перечислил. Думаю, как только ученые изобретут какую-нибудь волшебную таблетку, с помощью которой можно изменить социальное поведение человека, тюрьмы отойдут в прошлое. Но стражи закона, скорее всего, останутся. Кто-то же должен решать, пора отдельно взятому гражданину давать таблетку или можно сделать это чуть позже… Ладно, всё готово… Ты будешь?

[1] Точного авторства у цитаты про хорошего человека нет, она впервые в таком виде была озвучена в фильме Владимира Меньшова «Розыгрыш» (вышел в 1976 году).

[2] В фильме «Щит и меч» (1968) так отвечали дети в концлагере на вопрос заезжей эссесовки; говорить иначе им было запрещено надзирателями.

Про Высоцкого я Татьяне всё-таки рассказал, но она почти не отреагировала — то ли под впечатлением от разговоров о моей службе, то ли из-за сытного ужина. Лишь сказала, что поведение бывшего любовника её удивило — у того раньше не было позывов делиться с окружающими тем, что творится у него в душе, он предпочитал, чтобы они сами обо всём догадывались. Но мы списали это на затяжное расставание с алкоголем.

Впрочем, я и сам оказался впечатлен тем, как Татьяна воспринимает мою работу в Комитете, а потому обдумывал эту ситуацию чуть ли не полночи — просто не мог заснуть. А потом продолжал думать по дороге на работу и уже на Лубянке, устроившись в своем кабинете и отложив ненадолго дела.

В принципе, свои взгляды на карательные органы государства я изложил правильно и даже полно. Может, немного перегнул палку — ЖЭК уж точно нельзя было отнести к силовым ведомствам, хотя тамошние работники часто посматривали на жильцов чуть свысока. Но да — порядок в стране надо обеспечивать, система ведомств с перекрестным присмотром ими друг за другом придумана не большевиками, а задолго до них, а потому ломать эту систему не стоит. Она работает — и это главное, а хорошо или плохо — вопрос даже не десятый.

Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда я почти убедил себя в том, что всё ещё служу в Конторе не потому, что некий попаданец не желает что-то менять в жизни своего реципиента, а потому, что таков долг каждого патриота, которым я себя считал.

На проводе оказался мой бывший начальник и нынешний первый заместитель начальника управления КГБ по Москве и области Денисов.

— Здравствуйте, Юрий Владимирович, — вежливо ответил я на его приветствие. — Не ожидал вас услышать.

— Сам не думал, что придется звонить, Виктор, — голос у него был чуточку виноватым. — Но тут пришло постановление из горкома… В общем, тебе нужно сдать квартиру.

Сначала я подумал, что ослышался.

— Извините, Юрий Владимирович, тут, кажется, что-то со связью… — пробормотал я. — Что значит — сдать квартиру?

— Да то и значит, Виктор… сам же понимаешь — постановление горкома.