Митяй - Дмитрий Лифановский

— Оглушил, ирод! — незлобно пожурил меня Анатолий Палыч. И вдруг сам зычно и басовито рявкнул так, что у меня зачесались уши: — Ленька, стервец! А ну прекрати безобразничать!

Алкаш притих, огляделся и, не заметив нас, продолжил битву с запертой дверью:

— Светка,… — над селом вновь разлетелся его незатейливый, лишённый красоты и парения мат. — Открывай,…! — ещё одна конструкция. — Сожгу,… твою,… шарашкину контору!

Дед Анатолий ухмыльнулся, затянулся и, пустив сквозь зубы густой смачный плевок струйкой, радостно вынес вердикт:

— Всё! Допрыгался, михрютка! Кабзда Леньке! Смотри, Митяй, чё щас будет! — голос Палыча переполнял восторг предвкушения.

И действительно, тяжеленная дверь магазина распахнулась, снеся запойного дебошира, как осенний лист мощным ураганом. Кувыркнувшись через перила, он растянулся на земле, заворочавшись, словно перевёрнутая на спину лягушка. А на крыльцо на полном ходу вылетел дредноут по имени Светлана:

— Как ты меня назвал, скотина⁈ — обведённые фиолетовыми тенями глаза её метали молнии, а суровая длань несла возмездие в виде сшорканной до состояния щётки метлы, нанизанной на толстый черенок от лопаты. Которая тут же с оглушительным треском опустилась на бедовую Ленькину голову. Алкоголик громко икнул и потерял сознание.

— Ты что творишь, стерва⁈ — на продавщицу из недр продуктового отдела вылетела заплаканная, но готовая биться за своего непутевого мужика не на жизнь, а на смерть Бурасиха. Только Светлана была готова к такому повороту событий. Взмах, звон — и вот уже две половинки ячейки общества лежат в пыли у магазина, а над ними, опершись на метлу, как на копьё, возвышается гордая победительница.

И только сейчас, словно специально дождавшись драматического завершения этой эпичной трагикомедии, на площадь перед магазином, тарахтя мотором, вылетела жёлто-синяя мотоциклетка с коляской, на которой белой краской под трафарет было намалёвано: «Милиция».

— А вот и Яшка нарисовался, — весело констатировал дед. — Ну всё, щас пойдёт тягомотина. Пойдём-ка, Митяй, чайку попьём, пока татарин нас в свидетели не определил.

— Да мне вёдра подобрать надо, — решил отказаться я. — Я ж за водой шёл.

— За водой пойдёшь — не воротишься, — мудро изрёк дед Анатолий, туша папиросу в заменявшей ему пепельницу консервной банке. — Пойдём, пойдём. Никуда не денутся твои вёдра.

Он настойчиво подтолкнул меня к своему крыльцу, где из-за тюля, занавешивающего вход в дом, выглядывал огромный рыжий, одноглазый и одноухий, похожий на пирата кот.

В нос дыхнуло запахом укропа, чеснока и выпечки. Вся веранда была заставлена банками с солениями. В эмалированном тазу отмокали начавшие желтеть огурцы.

— Вишь, бабка у меня банки закатывать взялась, — дед Толя мотнул головой на пол, заставленный консервами. — Куда ей стока? В погребе ещё с прошлого стоят. Но разве объяснишь? Баба, она и есть баба!

— Д-детям, внукам, — бодро посоветовал я и тут же пожалел. Лицо деда потемнело, закаменело. Он сразу постарел лет на десять.

— Нет у нас никого, — глухо выдавил он. — Всех война забрала. Сыновей, невестку, внуков…

— Простите…

— Ты-то тут при чём? — грустно улыбнулся старик. — Проходи в дом, не стесняйся. Я чайник пока поставлю. Марья ватрушек сутра напекла. Почаевничаем, — дед щёлкнул клапаном на газовом баллоне и, чиркнув спичками, зажёг газ под чайником.

Так-то сейчас ещё девяти нет. Когда у них в таком случае утро начинается, если бабка уже успела напечь булок и накрутить банок?

Осторожно зашёл в прохладу комнат, ожидая столкнуться с хозяйкой. Но дом оказался пуст. Коридор. Широкий. Огромный шкаф. Напротив вешалка. Не как у нас, доска с гвоздями, а сделанная вручную из лакированной горбылины со шлифованными сучками вместо крючков. И одежды на ней небогато. Только то, чем хозяева пользуются сейчас. Прорезиненный плащ, вчерашний пиджак, кепка, женская безрукавка.

Справа дверь в хозблок с рукомойником, ванной и титаном! В ванной замочено бельё. Кухня с печкой в углу. Слева от кухни дверь в зал. Из зала занавешенный шторкой проход в спальню. По крайней мере, в щёлку виднелись две кровати с высоченными перинами. В зале я и присел на краешек дивана, разглядывая музейный интерьер.

Стены завешаны фотографиями. Бравый военный с закрученными щегольскими усиками в форме времён Первой мировой с унтер-офицерскими погонами и Георгиевским крестом на груди. Рядом красивая серьёзная девушка с насупленными бровями. Платок на голове, расшитая узорами безрукавка-телогрейка поверх рубахи. Бабу Машу я не видел, а в военном угадывались черты Анатолия Палыча. Вот он же в компании суровых мужиков рядом с допотопного вида трактором.

Ещё фотографии. Улыбающийся открытой улыбкой парень-танкист с тремя треугольниками в петлицах. А вот семья гражданских. Мужчина, очень похожий на танкиста, только постарше, приобнимает прижавшихся к нему мальчонку лет шести и девочку года на два помладше. Рядом улыбается женщина, глядящая в камеру с теплом и гордостью.

А вот они все вместе. Военный, гражданские — мужчина, женщина и дети, и Анатолий Павлович с супругой. На заднем плане угадывается тот самый дом, в котором я сейчас нахожусь.

История одной семьи, которую безжалостно оборвала война. Вот так же, наверное, и моя фотография с чёрным уголком стоит где-нибудь на горке в зале, над телевизором. Жена вечерами, когда не видит Маринка, зажигает перед ней свечку и плачет. Зря. Ведь я-то живой. Да вот только не для них. Интересно, Ленка найдёт себе кого-нибудь? Сердце кольнуло обидой и ревностью. Кольнуло и прошло. Даже если найдёт… Хотя вряд ли. Не такая она у меня. Однолюбка. Как и я.

Молодой гулял напропалую. Музыкант в ресторане. Ветеран. Деньги были. Харизма кобелиная тоже. А потом встретил её и пропал. Ни с кем и никогда. До самой смерти.

Настроение резко испортилось. Поднялся, подошёл к столу у окна. Поднял стоящее на нём маленькое круглое зеркало. Лицо чистое. Приподнял чуб. Есть небольшая шишка и подсохшая ссадина. Ничего страшного. Лишь бы тётка не увидела. Дед Толя гремел на веранде посудой. В его неторопливую возню ворвался бодрый старушачий голос:

— Ты каво тута шабуршишься, старый? Куда полез?

— Дык, медок где-то был, — отозвался дед Толя. — От Антипки приносил.

— Зачем тебе медок-та? Ты ж не любишь его?

— Гость у нас. Митька. Зинки-учителки племяш. Я тебе вчера рассказывал. Со Смоленска.

— Со Смоленска? — голос бабки изменился. Но причину я так и