Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин
И вот с этой, другой стороны, как отец, он не мог смириться и согласно кивать всем этим уважаемым людям с именем. А еще была обида на сына — что он ничего не рассказал в своих телеграммах, как идет у него работа. Только в одном письме упомянул, что вынужден задержаться в столице по поручению великой княгини. И — тишина.
Была еще одна новость, что тревожила помещика. Ведь не он один читал все эти журналы, но и их соседи. И они все видели, как в них очерняется репутация Романа, из-за чего тень бросалась на весь их род. Граф Свечин не поленился и прислал своего служку с «выражением сожаления», что Роман не смог достойно представить род Винокуровых в столице.
Леонид Валерьевич заглядывал на днях. Ничего плохого от него Сергей Александрович не слышал, но по взгляду его понял — тот тоже не обошел своим вниманием написанные статьи. Дружбу меж ними они не порушили, но сочувствующие взгляды соседа — совсем не то, что хотел бы получить мужчина.
Тяжкие думы помещика прервала Евдокия.
— Барин, свежая почта, — доложила она и протянула пухлую пачку перевязанных бечевкой писем, газет и журналов.
— Свободна, — махнул рукой Сергей Александрович и посмотрел на пачку, как смотрят на ядовитую змею.
Ожидать, что там начнут восхвалять Романа, не стоило. Была надежда лишь на то, что не появится новых статей. Однако среди пачки он заметил и бланк телеграммы. Вот за него-то он и взялся первым делом.
Телеграммы оказалось аж целых две. Одна как обычно от Романа, а вот вторая — от его невесты, Анастасии. И то, что он прочел в них, никак не билось с тем многообразием статей, которые читает вся страна. Получил медаль? Высочайший рескрипт? Но почему об этом никто не пишет? Ни в одном журнале или газете нет ничего об успехе Романа. Можно конечно подумать, что эту награду Роман получил буквально недавно, и о ней уже говорят в столице, а свежие выпуски в их глушь придут с привычным опозданием на пару недель… Но так ли это? Уж не решил ли Роман дурить его? Да, раньше он таким не занимался, но ведь и в газетах о нем не писали. Хотя в одном Роман, получается, не соврал — он и правда задержался в Петербурге из-за поручения Великой княгини. В письме была истинная правда, хоть и верилось в это с трудом в тот миг, когда Сергей Александрович впервые об этом прочел.
— Ну-с, тогда подождем. И делится такой новостью до поры ни с кем не будем, — решил помещик. — Пущай покажут свою натуру, — усмехнулся он себе в усы. — Посмотрю я, как они запоют, когда о награде станет известно.
Глава 7
21 января 1860 года
Петербург
Номер «Правительственного вестника» вышел в пятницу, и вышел он таким, каких в Петербурге не помнили давно: тихо и буднично было напечатано то, что являлось настоящей сенсацией.
В типографии на Литейной листы отпечатали еще затемно. Наборщик, подготавливающий высочайшие бумаги, потом рассказывал в трактире, что строки эти его сначала не насторожили — обычная канцелярская проза — и только когда он дошел до слов о «способе, разработанном дворянином Винокуровым», пришлось ему заново перечитать все с самого начала. Главный редактор велел оттиснуть без задержки, и к семи часам пачки, перевязанные бечевкой, уже разносили по присутствиям, редакциям и подписчикам на Невском.
А печаталось вот что:
Рескрипт, данный губернатору Саратовской губернии. Государь, рассмотрев во всей полноте проект об устройстве быта помещичьих крестьян, соизволил признать предложенные в нем основания «соответствующими видам правительства и потребностям края» и повелел ввести их в Саратовской губернии прежде прочих мест империи — как опытное поле, на котором надлежит выверить все статьи дела на живом хозяйстве, прежде чем распространять его далее. Там же поминалось, что труд по составлению проекта принадлежит дворянину Роману Винокурову, каковой «за усердие и познания, оказанные на пользу отечества», уже удостоен высочайшего благоволения и золотой медали на владимирской ленте.
А вторым столбцом, ниже, шел именной указ, данный Сенату: принять рескрипт к исполнению и, по рассмотрении, обратить изложенные в проекте положения в надлежащую законодательную форму, «дабы не оставалось места ни для произвольных толкований, ни для проволочки».
Два текста, уместившихся на странице с небольшим. Ни одной красной строки о том, что за этим стоит великая княгиня, ни слова о редакционных комиссиях, о людях, которые были задействованы сверх одного конкретного дворянина. Голый канцелярский язык, от которого, однако, у половины чиновников Петербурга отнялся сон.
К десяти часам «Вестник» читали везде, где вообще читали хоть что-нибудь.
В канцелярии Третьего отделения князь Долгоруков велел принести номер ему лично и читал его стоя, у окна, не садясь. Он-то знал, как такие бумаги готовятся, и знал, что от подписи государя до печатного станка у них проходит обычно недели, а то и месяцы. Здесь не прошло и двух дней. Значит, дело велели гнать. Значит, государь всерьез воспринял угрозу британцев и посчитал, что те могут продолжить вмешиваться, чтобы к разговору о реформе никто не успел приготовиться. Долгоруков дочитал до слов «в Саратовской губернии прежде прочих мест» и медленно сложил лист. На месте государя он бы так не поступил: слишком уж много тени вокруг этого юноши. Но он — не государь.
У Самарина в Михайловском дворце номер лежал на столе поверх вчерашних дел. Юрий Федорович прочел его дважды, потом натруженные глаза пальцами и снова уставился в текст. Хоть он и помогал Винокурову все это время, но думал, что вероятнее всего затея кончится ничем: от таких проектов обыкновенно остается папка в шкафу и благодарность в устной форме. Ошибся. Теперь работа юноши упомянута в «Вестнике», на странице, которую вскоре будут читать в сорока губерниях, и было лишь немного грустно и досадно, что его участие не упомянуто. С другой стороны, он понимал, что и работу сделал в основном Роман, а с его стороны были лишь правки. И великая княгиня уж добьется того, чтобы его участие не было забыто. Самарин отложил номер и потянулся за пером: теперь-то и начиналась основная работа. Надо искать, где взять верных людей, способных и по положению и