Знамя - Арсений Громов

Майнхарда они настигли в подвале правительственного квартала, среди горящего, рушащегося Берлина, — и за то, чтобы настичь, Корнев заплатил самую дорогую цену последнего акта.

Группа Лагоды шла через квартал, который ещё дрался: эсэсовцы, фанатики из охраны верхушки, цеплялись за каждое здание, зная, что им сдаваться нельзя — петля ждёт за то, что у них за спиной. По данным Лагоды, Майнхард засел в одном из этих зданий, в подвале с архивом, — не бежал (бежать было уже некуда), а уничтожал документы и, как все они, готовился то ли драться до конца, то ли уйти от петли по-своему.

Они прорывались к этому подвалу под огнём — смершевцы Лагоды, опытные, цепкие, и Корнев с ними, при оружии, как не раз за войну, когда врач становился снова солдатом. И у самого входа в подвал, в короткой злой схватке с прикрывавшими Майнхарда эсэсовцами, Лагоду срезало очередью.

Корнев был рядом. Он успел подхватить оседающего особиста, утащить за укрытие, и руки его уже рвали окровавленную гимнастёрку, уже искали рану, уже знали — той беспощадной частью, что не умела лгать, — что рана из тех, перед которыми бессильны и руки, и пенициллин. Очередь в грудь, навылет, в упор. Как у Гордеева. Как у стольких.

— Лагода! — Корнев зажимал рану, понимая, что зажимать поздно. — Держись! Слышишь⁈ Я тебя…

— Не ври, доктор, — выдохнул Лагода, и на губах его выступила розовая пена, и Корнев, увидев её, всё понял. — Ты ж не умеешь врать в главном. — Он усмехнулся, страшно, кровью. — Допрыгался смершевец. У самого порога. Как обидно, доктор… войну прошёл… а тут, в последнем подвале…

— Лагода, — Корнев держал его, и слёзы текли, и он не стыдился. — Брат. Прости. Я тебя… не могу. Эту — не могу.

— Знаю, — выдохнул Лагода. — Знаю, что не можешь. Не казнись. — Он стиснул корневскую руку из последних сил. — Слушай, доктор. Главное. Он там, в подвале. Майнхард. Возьми его. Развяжи узел — за нас обоих. И за Тимошу. И за Гордеева. — Кровь шла горлом, он торопился. — Я ж его с сорок второго ловил… с радиоигры твоей… не успел вот… сам. Так ты — за меня. Дойди до него. Скажи ему всё, что хотел. И… и про знамя, доктор. Дойди до знамени. За всех нас теперь. За Гордеева, за меня, за всех… Я ж так хотел поглядеть… как оно… над рейхстагом…

— Поглядишь, — выговорил Корнев. — Через меня — поглядишь, Лагода. Я тебя донесу. До знамени. По имени. Как всех. Слышишь? Ты с нами войдёшь — под знамя. Я обещаю.

— Тогда ладно, — прошептал Лагода, и по лицу его прошло то спокойствие, что Корнев видел у стольких уходящих. — Тогда не зря… Возьми волка, доктор. Иди. Я тут… полежу. Послушаю, как наши… добивают. — Он закрыл глаза. — Хорошо с тобой было, доктор. Всю войну. Хоть я тебя… чуть не шлёпнул… в сорок первом… за диверсанта… помнишь?.. Дурак был… А ты — брат мне стал… Иди, доктор. Возьми его. За меня…

И затих. Лагода — капитан, потом майор госбезопасности, особист, который встретил Корнева в сорок первом наганом на столе и сверлящими глазами, который трое суток смотрел, как чужак вытаскивает безнадёжных, и не разгадал его за всю войну, и перестал ловить, и стал держаться за его предсказания, как за поручень, и стал ему братом, — Лагода умер в подвале правительственного квартала Берлина, в последние дни войны, не дойдя до знамени, которое так хотел увидеть.

Корнев закрыл другу глаза. И поднялся — с лицом страшным, с ледяной, ясной пустотой внутри, в которой осталось одно. Майнхард. В подвале. Сейчас.

* * *

Подвал взяли быстро — эсэсовцев добили, и в дальней комнате, среди ящиков с документами, среди тлеющих в железной бочке бумаг, которые он не успел дожечь, Корнев нашёл его.

Майнхард.

Он был всё тот же — постаревший, осунувшийся за годы, в расстёгнутом мундире без знаков, но всё тот же: стройный, в очках, и спокойный — той страшной, неживой уже спокойностью человека, у которого кончился мир и который это знает. Он был ранен — левая рука висела, по рукаву темнело, — и в правой держал пистолет, но не поднял его, когда вошли. Он сидел у бочки с горящими документами и смотрел, как они догорают.

А когда поднял глаза и увидел Корнева — на лице его, неживом, отрешённом, проступило вдруг живое: узнавание. И что-то похожее на завершение. Будто он ждал именно этого — что в самом конце, в последнем подвале, придёт именно он, тот русский военврач, которого Майнхард собирал по крупицам всю войну.

— Доктор, — сказал Майнхард по-русски, чисто, тихо. — Наконец-то. Я знал, что в конце придёте Вы. Иначе и быть не могло. — Он усмехнулся бескровными губами. — Последний акт, как я и обещал. Только режиссёром, кажется, оказались Вы, а не я.

Смершевцы вскинули оружие, но Корнев поднял руку — не сейчас. Он смотрел на Майнхарда, и в нём была ледяная пустота на месте Лагоды, и в этой пустоте — то, ради чего он три с половиной года шёл к этой встрече.

— Брось пистолет, Майнхард, — сказал он ровно. — Всё кончено. Берлин пал. Твой фюрер мёртв — застрелился в бункере, как крыса, я тебе это предсказывал той ночью, на хуторе, помнишь? Рейх твой кончился. Ты проиграл — всё, до конца, как я и говорил. Брось пистолет. У нас с тобой будет последний разговор. Ты ведь всю войну его ждал.

Майнхард посмотрел на пистолет в своей руке. Потом — на догорающие в бочке документы. Потом — на Корнева. И положил пистолет на колено, не выпуская, но и не поднимая.

— Всё сбылось, доктор, — сказал он тихо, и в голосе была не злоба, а бездонная, изумлённая усталость. — Всё, до последнего слова. Я проверял. Той ночью, на хуторе, Вы мне сказали: Днепр, Киев, граница к весне сорок четвёртого, потом наша земля под вами, потом Берлин в апреле сорок пятого, фюрер мёртв, знамя над рейхстагом. Я записал тогда. И проверял — год за годом. И всё сбывалось. День в день. Город в город. — Он поднял глаза, и в