Дом Давида - Клод Опусов Старший

быстрее всех мальчишек Сиона, и он прибежал к шатру сказать, что у царских дверей ложится спать человек из войска, прямо в сандалиях, а царское блюдо стоит рядом нетронутое. Я вышел на порог. У царских дверей на ночь ставят плошку, и при ней ложатся царские рабы — на циновках, на камне, кто как. Кто-то из них подвинул к Урии блюдо; он отодвинул его и лёг у дверей со всеми рабами господина своего — с краю, на голом камне, накрыв голову плащом, как ложатся в стане. Ног в тот вечер он так и не омыл. Ночью я выходил на порог ещё дважды. Плащ лежал у дверей, как лёг, а в верхнем окне царского дома до полуночи горел светильник.

Утром царю донесли, что Урия не ходил домой. Царь вышел к дверям сам — это я тоже видел, — без плаща, как выходят к своим, и спросил: ты ведь с дороги, почему не пошёл к себе? Урия встал перед ним, как встают перед Иоавом, и ответил так, что рабы у дверей повторяли его слова весь день, и к полудню их знали и у шатра. Ковчег, и Израиль, и Иуда живут в шатрах, сказал он, господин мой Иоав и рабы господина моего стоят станом в чистом поле, — а я пойду в свой дом есть, пить и спать с женой? Жизнью твоей — не сделаю этого.

Слов я с порога не расслышал. Видел другое: говоря, Урия повернул голову и смотрел в нашу сторону, на шатёр. Под Раввой Ковчега не было: после Авенезера его на войну не выносят. Он стоял здесь, у нас, в шатре из крашеных кож, и Урия, назвав его первым, смотрел на него. Несколько лет назад, у дверей нашего шатра, царь сам говорил Нафану почти то же: он живёт в доме из кедра, а Ковчег Божий — посреди шатра. Урии при том не было. Он сказал это от себя.

Царь велел ему побыть ещё день — завтра отпущу. Урия остался в Иерусалиме на тот день и на другой. Вечером царь позвал его к себе; Урия ел и пил перед ним, и царь напоил его допьяна. Рабы говорили, что царь был весел, вспоминал с ним старые походы и наливал ему сам, а Урия пил, как пьют в стане, когда наливает царь, — не отказываясь. Вышел он поздно — я ещё сидел на пороге, — держась рукой за стену, и опять лёг у дверей с рабами господина своего. Пьяный, он лёг там же, где трезвый, — с краю, на камне. Подарок дошёл за ним до этих дверей; вино довело его до них же. Дальше не пошло ни то, ни другое. Двести шагов до него я не прошёл ни в первый вечер, ни во второй.

Утром царь написал Иоаву письмо. Написал сам: писцов у царя я знаю всех, и Аса сказал мне, что в то утро их не звали — царь спросил у него только чистую дощечку и шнур. Письмо царь запечатал, и понёс его Иоаву Урия — своей рукой. В письме царь велел поставить Урию туда, где бой тяжелее всего, и отойти от него, чтобы его поразили и он умер. Эти слова я знаю от Иоава: он помнил их наизусть и не скрывал, что помнит.

Уходил Урия на рассвете. Я видел, как он вышел из царских дверей с письмом за поясом, постоял на ступенях и посмотрел в сторону шатра, как смотрел накануне. Потом пошёл к воротам. Больше я его не видел.

Ни в ту ночь, ни в то утро к шатру не приходил никто. Ковчег сам не спрашивает — он отвечает, когда спросят. Он стоял под синим покровом, с херувимами, на виду у дома, где писали письмо; наперсник был на мне. Сгиба в те дни не спрашивал никто, и он был тёмен; человека в сером плаще у шатра тоже не видели. Спросить мог и я сам: Озий, сын Воккия, спрашивал сам при Авимелехе. Я не спросил — я не знал, о чём.

Что было под Раввой, я знаю от людей Иоава. Прежде они рассказывали мне всё охотно, каждый со своего места; об этом дне говорили коротко и глядя в сторону. Иоав стерёг город и поставил Урию там, где, как он знал, стояли сильные. Урия пошёл, куда поставили, и не спросил зачем: он так ходил всегда. Горожане вышли на вылазку и бились с людьми Иоава. Пали некоторые из народа, из отроков царя; умер и Урия Хеттеянин. Больше они не сказали, а я не спросил.

Вестника в Иерусалим Иоав выучил заранее. Это я знаю от самого вестника: через несколько дней он рассказал мне всё у Енрогеля и ещё не перестал удивляться. Расскажешь царю всё о войне, по порядку, велел Иоав. Если царь разгневается — зачем, мол, полезли к городу, разве не знали, что со стены стреляют, разве забыли Авимелеха, сына Иероваала, которого в Фивеце убила женщина, сбросив на него со стены обломок жёрнова, зачем было лезть к стене, — тогда скажи ему: умер и раб твой Урия Хеттеянин. Вестник спросил, при чём тут Урия. Иоав ответил: скажешь — и всё. Повторить он велел дважды, как велят вестникам, которым нести слово дальше, чем они понимают.

Как вестник пришёл в Иерусалим, я видел: в полдень, серый от дороги; его сразу провели в царский двор, и царь вышел к нему сам, как выходил к Урии. Он сказал царю всё, что велел Иоав, — о вылазке, о погоне, о воротах. Царь разгневался на Иоава и заговорил. Страшно вестнику стало, по его словам, не от гнева, а от слов: царь сказал всё, чего Иоав велел ждать, теми же словами и в том же порядке, от стены до Фивеца. Вестник ответил, как было: горожане вышли в поле и потеснили наших, наши погнали их назад и дошли до самых ворот, а там со стены ударили лучники; легли несколько царских отроков, и с ними — раб царя Урия Хеттеянин. Гнев у царя прошёл сразу. Скажи Иоаву, велел он: пусть это дело не будет злом в твоих глазах — меч пожирает то одного, то другого. Пусть усилит войну против города и разрушит его. Подбодри его от меня.

Иоав знал своего царя наизусть.

Авимелех, сын Иероваала, велел своему отроку добить себя, чтобы не сказали, что его убила женщина, — так записал о Фивеце Озий, сын