1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

Луна спряталась за облаками, и ночной был полон ночных шорохов, над моей головой ухнула сова, в подлеске хрустнула ветка, видимо, прошёл заяц или лисица.

Я шёл по ночному лесу, ни капли не боясь, потому что внутри этого тела жил человек, для которого ночные рейды по незнакомой местности были рутиной на протяжении двадцати лет. Я не один раз ходил по минным полям Чечни и прочёсывал руины сирийских городов в кромешной тьме.

Вернулся домой около полуночи, осторожно залез в окно, которое предусмотрительно оставил приоткрытым, разулся и лёг и сразу же лёг спать.

Наступил понедельник, шестнадцатое июня, до вторжения немцев осталось шесть дней

Утром я узнал, что пару дней назад пришло несколько повесток, странно, ведь сборы начинались с двадцатого июня. Восемь человек, включая Васькиного отца Николая Столярова, кряжистого, молчаливого мужика собрались в дорогу.

Они остановились у правления, с вещевыми мешками за плечами, в гимнастёрках и пилотках, полученных в военкомате.

Их жёны стояли рядом, некоторые плакали, прижимая к себе детей. Степаныч вышел на крыльцо и пожал каждому руку. Мужики погрузились на подводу, Гришка Пятаков тряхнул вожжами и лошадь тронулась.

Васька стоял рядом со мной и смотрел вслед подводе, которая медленно ползла по дороге к тракту. Лицо у Столярова было напряжённым. Четырнадцатилетний пацан старался держать себя в руках, но это плохо у него получалось. Нижняя губа Васьки подрагивала, а в глазах застыли слёзы.

— Всё будет хорошо, — произнёс я, хоть и знал, что не будет, но пацана нужно было подбодрить.

Васька не ответил.

Подвода скрылась за поворотом, и пыль, поднятая колёсами, медленно осела на дорогу.

Мать Васьки, тётя Маня, всё ещё стояла у правления, прижимая к себе младшего Васькиного брата, пятилетнего Мишку. Она не плакала, просто смотрела вслед пустой дороге с выражением, которое я видел слишком много раз в своей жизни на лицах жён офицеров, провожающих мужей в командировку, из которой они могли не вернуться.

Двадцатого июня на эти сборы должен был идти Степаныч, а ещё через два дня начнётся настоящая мобилизация, и учебные сборы превратятся в призыв, из которого нет обратного пути.

Мужики из деревни Залесье, уехавшие на подводе этим солнечным утром, с высокой вероятностью окажутся в составе тех дивизий, которые в июле будут брошены под Смоленск.

Шансы вернуться живыми у каждого из них были, по моей оценке, всё же стремились к нулю.

Я повернулся и пошёл к дому, но Васька нагнал меня, схватив за рукав.

— Лёшка, — он говорил тихо, так, чтобы никто из стоявших поблизости не услышал, — А что, если война начнётся? Батька вчера вечером с мамкой шептались, думали, что я сплю, а я слышал. Он сказал, что может так случиться, что не на две недели уедет, а наподольше.

Я посмотрел рыжее, веснушчатое лицо парня, заметив, что карие глаза наполнились страхом потерять отца и осторожно произнёс:

— Вась, я не стану говорить, что всё будет хорошо, просто нужно верить, и ещё, знай, что я рядом. Наши семьи, что бы ни произошло, будут держаться друг друга. Понял?

Он кивнул, шмыгнул носом, затем выпрямился, расправил плечи, подражая отцу.

— Понял, — произнёс Столяров, и голос его вновь стал почти твёрдым.

Дни потянулись один за другим, тайник на холме рос медленно.

К среде, восемнадцатому июня, в нём лежало два коробка спичек, горсть соли, завернутая в тряпицу, около килограмма сушёной рыбы, моток бечёвки, нож, огрызок свечи, который Валя стащила из материнского комода, и два куска мыла, добытых мной в сельпо, которые я выменял за рыбу у продавщицы Клавдии.

Кроме того, я спрятал там же кусок старой клеёнки, которую нашёл за сараем, и обрывок верёвки длиной метра четыре.

Валя оказалась надёжным союзником. Она приходила к тайнику через день, принося мелочи, которые удавалось незаметно отложить. Девочка по-прежнему ждала двадцать второго числа, чтобы убедиться, и я уважал это решение.

Мы почти не разговаривали во время этих встреч, приходили, оставляли добытое, обменивались парой слов и расходились. Никто не обращал на нас внимания, подумаешь, подростки бегают по лесу, собирают ягоды, да играют в свои игры.

В среду, после покоса, я наконец нашёл время для дела, которое откладывал с первого дня и зашёл в правление, когда Степаныч отлучился по каким-то хозяйственным вопросам.

Мне нужно было изучить карту, висевшую на стене. Она оказалась старой, но достаточно подробной.

Я запоминал, вбивая в память контуры рельефа, расстояния и ключевые перекрёстки, мысленно нанося на карту маршруты отхода: от Залесья через лес на восток к тракту, потом на юго-восток к Белому, или напрямую через лесной массив к станции Земцы, откуда ходили поезда на Ржев.

Станция Земцы находилась примерно в сорока пяти километрах на северо-восток, два дня пешего хода для группы с детьми и стариками.

Если железная дорога будет работать, то со станции можно уехать вглубь страны. Если нет, продолжать движение пешком на восток, к Ржеву, ещё сто километров, около недели пути.

Вопрос состоял в том, будет ли работать железная дорога к середине июля. Немецкая авиация начнёт бомбить узловые станции с первых дней войны. Станция Земцы могла оказаться разрушенной или забитой эшелонами, стоящими в пробках. Полагаться на железнодорожный транспорт, как на основной план нельзя, но как на запасной вариант можно попробовать.

Основной маршрут эвакуации я проложил через лес: от Залесья прямо на восток к Вазузе, вверх по течению до брода, потом на холм (там тайник с припасами), дальше через ельник к лесной сторожке, которую я нашёл в воскресенье.

Сторожка первый пункт отдыха, в пяти-шести километрах от деревни. Оттуда придётся идти дальше на восток, по азимуту, через смешанный лес, который тянется без перерыва километров на двадцать.

Этот маршрут я записал в тетрадку условными обозначениями и выучил наизусть, потом вырвал страницу и сжёг в печи, когда Екатерина вышла за водой. Тетрадку с остальными записями перепрятал из-под кровати в щель между брёвнами стены и войлочной прокладкой, где её было не найти случайным образом.

Наступил четверг, девятнадцатое июня, три дня до начала войны.

Погода испортилась. С утра зарядил мелкий, холодный, затяжной дождь, какой бывает на Смоленщине в начале лета, когда циклон с Балтики забирается вглубь материка.

Покос отменили: мокрое сено не сохнет, а косить по дождю, это значит портить траву. Деревня сидела по домам, лениво занимаясь хозяйственными мелочами.

Я воспользовался свободным днём, чтобы ещё одну проблему. Если