Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

— Игорь! Ты с нами вообще?

— Да. Прости.

— Что с тобой творится? — прищурился полковник.

— Устал. Вымотался.

— Так в чём проблема? — оживился Аркадий. — Поехали сегодня в «Метелицу», там девочки — умереть не встать!

— Уймись. — Полковник отмахнулся. — Ему отдых нужен, а не твои девочки. Игорь, съезди в Крым. Или в Испанию, я организую. Только сначала закроем текущее.

— Давай.

Я взял распечатки и пробежал глазами по столбцам.

— Значит, так. Кэш после выхода из «Найка» в девяносто пятом ушёл в Intel, как и планировали. За три года бумага выросла втрое с лишним. Позиция стала слишком крупной, и на нас начали обращать внимание. Не проверка пока — просто интерес. Крупный объём, непрозрачная структура владения, регулярные докупки. Американцы такое видят.

— И что делаем? — насторожился полковник.

— Сбрасываем часть. Расти Intel будет ещё два года, до двухтысячного, и вырастет прилично. Но жадничать не будем: выдёргиваем пятьдесят миллионов чистыми и раскидываем по новым офшорам мелкими долями через разные юрисдикции. Одна заметная позиция превращается в десяток незаметных.

— Пятьдесят, — крякнул Пётр Васильевич. — Смело.

— Осторожно. Смело — это оставить всё как есть.

— Дальше?

— По России как договорились: основное в ЛУКОЙЛ, доля в ЮКОСе через офшоры, выход при первых признаках его похода в политику. Крайний срок — две тысячи второй, дальше там не сидим ни дня, даже если бумага будет лететь вверх.

Аркадий страдальчески закатил глаза, но промолчал.

Аркадий откинулся в кресле и расплылся в сытой улыбке.

— Всё-таки как нам повезло, Пахомов. Вовремя мы тебя подобрали. Золотая рыбка ты наша.

Вот в этом и была вся штука.

Одиннадцать лет назад, во Франкфурте, они смотрели на меня как на чудо. Слушали, затаив дыхание, спорили, не верили, проверяли каждое слово. А теперь — привыкли. Я стал для них расписанием поездов: посмотрел, во сколько отправление, и пошёл собирать чемодан. Никто ведь не восхищается расписанием. Им пользуются.

И я их не виню. Человек привыкает ко всему, даже к чуду. Особенно если чудо одиннадцать лет подряд исправно приносит деньги.

Просто иногда, вот как сейчас, хотелось сказать им простую вещь. Что я не механизм. Что три года назад погибла моя жена, и с тех пор я ни одной ночи не спал в собственном доме, если там нет дочери.

Но я промолчал.

Потому что жаловаться — последнее дело. И потому что от золотой рыбки ждут не разговоров про её личную жизнь. От неё ждут исполнения желаний.

Да и к тому же эта самая "рыбка" прекрасно знала один секрет, который сейчас заставлял меня чувствовать себя стариком в теле молодого мужчины. Тактика "Александра Ивановича Корейко" — самая правильная тактика для России на ближайшие годы. Жить тихо, не отсвечивать, изображать из себя скромного предпринимателя среднего звена. Иначе, как только узнают реальный размер наших активов — а там уже не пятьдесят миллионов маячит на горизонте, там "ярд" вырисовывается, — нас просто закопают живьём, и никакие связи Петра Васильевича не помогут

Ха. И чего я столько лет мучился?

Нужно-то было всего ничего: взять билет, сесть в самолёт и свалить из этой сумасшедшей Москвы сюда, в Хабаровск. Выдохнуть. Стать наконец нормальным человеком и просто пройтись по знакомым с детства улицам, не оглядываясь на каждый проезжающий тонированный джип.

Там, в столице, за мной волочился тяжёлый, шлейф: миллионы, офшоры, чужие интересы, разборки. А здесь всё это не значило ровным счётом ничего. Здесь Пахомов не был крупным дельцом с личной охраной и связями наверху. Здесь его помнили в лучшем случае как того парня, который когда-то отчалил покорять столицу. И то вряд ли.

В первые часы эта анонимность подействовала как обезболивающее. Я вдыхал влажный дальневосточный воздух и чувствовал, как с плеч медленно сползает груз последних лет.

Через старые связи Петра Васильевича в местном управлении мне прямо к «Интуристу» подогнали праворульный «Лэнд Крузер» — брутальный, поджарый, с гулким дизелем. Для Дальнего Востока конца девяностых крузак был хорошей машиной

Стояла настоящая июльская жара — влажная, густая, когда рубашка липнет к спине через десять минут ходьбы, а с Амура не тянет ни ветерком. Я медленно ехалпо Муравьёва-Амурского к площади Ленина. Мимо проплывали знакомые фасады: старая аптека, парикмахерская, где я стригся школьником за сорок копеек, гастроном, ставший теперь коммерческим магазином с яркой вывеской и охранником у дверей.

Потом показался массивный корпус мединститута.

И на секунду мне почудилось, что вот сейчас из тяжёлых дверей выбежит Марина. С пачкой конспектов под мышкой, смеющаяся, с разлетающимися чёрными волосами. Опаздывающая, как всегда.

Я замер посреди дороги и стоял, пока фантом не растворился в толпе.

Вернулся к машине, завёл дизель и поехал кружить по городу. Без цели и без маршрута.

Серые пятиэтажки с облупившимися балконами. Редкие трамваи. Женщины с сумками у рынка, пацаны с бутылками пива на бордюре, объявление на стенде сберкассы о новых выгодных вкладах. Обычный июльский день обычного города. Люди строили планы на отпуск, копили, брали в долг до получки.

Через месяц всё это опять кончится.

Семнадцатого августа страна проснётся в другой жизни. Рубль полетит вниз втрое, вклады сгорят, банки закроют двери — и вот эти самые женщины с сумками будут стоять под этими дверями и стучать в них до вечера. Опять в который раз.

Потом руки сами вывернули руль, и крузак покатил в сторону Южного.

Я ехал по знакомым улицам и узнавал всё: продуктовый на углу, где мы брали мороженое, хоккейную коробку, которую летом никто не убирал, остановку, на которой мы с Леной когда-то целовались под ливнем, пока не подошёл автобус, а мы всё равно не сели.

А потом я увидел школу.

. Мою.

Я притормозил, съехал на обочину напротив и заглушил двигатель.

И вот тут меня накрыло по-настоящему.

Она почти не изменилась. Тот желтый четырехэтажный корпус, те же огромные окна, тот же двор с потрескавшимся асфальтом. Перекрасили крыльцо — раньше было зелёное, теперь голубое. Клумбу с той стороны, где мы курили, закатали под парковку. Спортплощадку обнесли новой сеткой, а старые железные ворота так и стояли с погнутой перекладиной.

Июль, каникулы. Окна настежь, во дворе пусто и тихо, только двое пацанов лет двенадцати гоняли мяч о стену