Украина - Николай Дмитриевич Соболев
Более того, в вагонах располагались штабы корпуса, дивизий, бригад, полков и так далее. В вагонах жили генерал Деникин, генерал Третьяков, офицеры, солдаты, лошади. В вагонах, загромождавших станционные пути, были кухни, гауптвахты, канцелярии, цейхгаузы, конюшни — все и вся встало на колеса и рельсы. Вагонные парки разрастались сверх всяких норм и штатов, апогеем этого безумия стало соперничество между частями на тему, чьи вагоны удобнее и лучше отделаны.
У батальонного вагона в карауле стоял толстощекий Курков в новеньком полушубке. Дубровин, проходя мимо, остановился на секунду:
— Курков, откуда у вас полушубок?
— От благодарного населения, вестимо, — расплылся в довольной улыбке алексеевец.
Дубровин чуть не плюнул — куда делись белые рыцари, воины, люди чести, для которых грабеж — несмываемый позор? Свое раздражение он вылил на Коноплева и Сабурова, но понимания не встретил. Подумаешь, полушубок.
— Бои нас измотали, господа, — баюкая раненую руку, Коноплев пристроился поближе к раскаленной буржуйке. — В ротах по пятьдесят-шестьдесят штыков вместо двухсот.
Дубровин согласно кивнул — сил говорить не было, только сегодня утром он во главе взвода отбивался от налетевших на разъезд махновцев, потерял семерых и только своевременное прибытие летучки с подмогой спасло от неминуемой гибели.
— Но мы же получали пополнение из тыла! — возразил Сабуров. — Запасной батальон полка прислал двести пятьдесят человек.
— Один раз, Сергей Владимирович, один раз. И то благодаря начдиву, Третьяков, говорят, вытряс их из инспекции запасных частей со скандалом.
— Зато они имеют опыт и хорошо обучены!
— Этого недостаточно. Мы ведем ежедневные бои и ежедневно теряем людей.
— К нам влилось немало офицеров, пробравшихся с севера и запад! Почти весь первый батальон офицерский!
— Одними офицерами сыт не будешь, — ухмыльнулся Коноплев. — Офицеры воюют прекрасно, но армий из одних офицеров не бывает, нужны солдаты. А они добровольно служить не идут.
— Генерал Деникин дал разрешение на мобилизацию бывших солдат, живущих в округе. Кроме того, наши патрули в тылу ведут повальные проверки документов и всех ранее служивших препровождают для зачисления в полки!
— Капля в море, Сергей Владимирович. Я, грешным делом, подумываю не расстреливать пленных махновцев, а ставить их в строй.
— Это опасно, — Дубровин отставил жестяную кружку с кипятком. — Они местные, могут дезертировать в любую секунду. К тому же, зная нашу повадку с расстрелами, совсем не торопятся сдаваться.
По всему фронту начальство утверждало, что махновцы также не берут пленных, но сам Дубровин этому не верил. Он помнил и разговор с Махно, и, особенно, рассказы екатеринославцев из разгромленного офицерского отряда, которых Махно отпустил под честное слово.
История эта вызвала у офицеров дивизии двоякие чувства — радости, что товарищи по борьбе уцелели, и сомнения, допустимо ли нарушать слово чести. Но после недельных споров решили, что слово, данное под угрозой смерти, не может считаться таковым. Особенно когда узнали о «клеймении» давших обещание.
— Как скотину, господа, как скотину! — матерно лаялись уцелевшие.
Хотя, зная повадки матросни, стоило бы порадоваться, что не шлепнули на месте, а всего лишь набили маленькую татуировочку, которую некоторые уже назвали «иудиным клеймом». А Дубровину порой, особенно после самогона, которым офицеры заливали душевные метания, мерещилось, что эта буква «А» под мышкой и «Аз» на погонах суть одно и то же, каинова печать.
Был, правда, среди прибившихся уникальный экземпляр — капитан Скабичевский, отпущенный без каких-либо обязательств и татуировки. Даже контрразведка возбудилась и тягала его на допросы, пока не выяснила все обстоятельства, после чего капитана назначили командиром башни бронепоезда «Офицер».
Бои продолжались, в полк и дивизию вливали различные отряды — Мариупольский, Изюмский, остатки Сводно-гренадерского полка, батальон с Салоникского фронта, но решительного перевеса достичь не удавалось.
Прощупав передовые линии корпуса, махновцы изменили тактику — вместо засад на боевые части они, пользуясь разрывами фронта, прекрасным знанием местности и помощью, которую они получали в любом рудничном поселке, просачивались малыми подвижными группами, исчезая после коротких налетов на тылы.
Командир корпуса генерал Деникин в ответ предпочел собрать оба Партизанских стрелковых и Конно-партизанский полки, а также Алексеевский артдивизион в плотную группу на узловых станциях. Вынесенные позиции обороняли роты, а то и взводы, но как только они подвергались атаке, из тыла слали эшелон с подкреплением.
Несколько дней это работало, но махновцы и тут нашли способ: малые группы прекратили налеты, зато готовили к подрыву полотно дороги. А потом одновременно обозначили атаку на Скаловую и Ларино. Два батальона помчались на выручку, первый успел, но угодил в артиллерийскую ловушку — Скаловую накрыли из десятка орудий, а пути за станцией взорвали. Второй состав просто улетел под откос.
Когда стало ясно, что еще десяток таких атак и корпус потеряет боеспособность, Деникин решил действовать бронепоездами, которые передала Донская армия, пуская их тараном вперед при поддержке пехоты и немногочисленной кавалерии.
— С кавалерией в ближайшие дни станет получше, — уверенно заявил Коноплев на очередных посиделках, когда батальон вывели в резерв на станцию Чистяково.
— Ее возьмут из воздуха? — хмыкнул Дубровин. — Наши начальники овладели цирковыми фокусами?
Он привык к самым неожиданным слухам — то о высадке в Крыму десяти французских дивизий, то о поразившей Москву эпидемии, то о каком-то волшебном «фиолетовом луче» чудовищной мощи, которым можно сжигать города — и относился к ним скептически.
— Отнюдь! — весело поднял палец штабс. — Представьте себе, господа, большевики своими жестокостями восстановили против себя все верхнедонские станицы.
— Охотно верю, а нам-то что с того?
— Нам прямая выгода: красные казачьи полки из тамошних уроженцев взбунтовались и пробиваются к нам, на Попасную и Дебальцево.
— А что же не к своим?
— Ну, вы же понимаете, там взаимное озлобление такое, что порешат сразу.
На следующий день треп Коноплева получил неожиданное подтверждение: полк перебросили на север, как раз в указанном направлении.
Весь батальон и рота Дубровина целый день атаковали Дебальцево, но махновцы ловко маневрировали огнем, заставляя платить большой кровью за каждую сажень. К вечеру, когда капитан уже думал, что придется всю ночь лежать в снегу, подошел «Офицер», Дубровин выслал к нему связиста с флажком, и через полчаса бронепоезд несколькими залпами трехдюймовок сбил махновские пулеметы.
Толкая впереди себя контрольную платформу, «Офицер» осторожно тронулся вперед, пошевеливая стволами пушек и пулеметов, выпуская в зимнюю темноту снопы искр. Рота поднялась и осторожно двигалась вслед по обе стороны полотна.
Впереди, со стороны махновцев, скрежетнули колеса по рельсам, и появилось слабо различимое во мраке пятно. Оно быстро надвигалось, Дубровин видел, что бронепоезд встал и открыл беглый огонь из головного орудия