Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

в купе Софьи. В то самое, что она брала себе одной. Видимо, чтоб привести в него на соблазнение можно было кого-нибудь. В несессере, среди пудры и шпилек, нашелся еще флакон с каплями. А под подкладкой саквояжа лежало кое-что любопытнее. Несколько монет с неестественно острыми, сточенными до бритвенной тонкости краями. И два пинцета, узких и длинных, какими сподручно вытаскивать что-нибудь из тесного места. Из чужого жилетного кармана, к примеру.

— Так барышня у нас еще и щипачка, — проговорил старший жандарм почти с уважением. — И хипес ведет, и по карманам режет. Бойкая девица. Этакой монеткой карман подпорет, пинцетом вынет, а хозяин и не охнет. Двойное ремесло.

Софья дернула скованной рукой и не сказала ничего.

— Ну, тут все ясно. — Жандарм собрал монеты и пинцеты, спрятал в планшет. — Карты, отмычки, капли, паспорта чужие, инструмент. Полный набор, по всем статьям. На ближайшей станции сдадим в жандармское отделение, а оттуда полиции, по этапу. Поедете, голубчики, не туда, куда метили.

Задержанных повели к выходу из вагона. В дверях братец обернулся и посмотрел на меня. И Софья посмотрела. Я повидал на своем веку разные взгляды, но к такой неподдельной, чистой злобе все равно оказался не вполне готов. Глядели они на меня так, будто это я их обобрал и по миру пустил.

— Ублюдок, — сказала Софья тихо, сквозь зубы, проходя мимо.

Я только пожал плечами.

Странная у этой публики логика, давно подметил. Опаивать людей зельем, чистить спящих, резать чужие карманы, это они почитают за честное ремесло, за свой законный промысел. А чуть кто упрется, не дастся, перехватит руку, и он им сразу враг, подлец, тот самый ублюдок. И ненавидят они его искренне, всем сердцем, без тени сомнения в собственной правоте. Будто это он у них украл, а не они у него собирались. Сталкивался я с такой логикой не раз, но удивляться не перестал.

Жандармы ушли с добычей. Инженер Путинцев остался сидеть в опустевшем купе, обняв спасенный саквояж, и приходить в себя ему предстояло еще долго. А меня офицеры тут же утащили к себе, никаких отговорок не слушая.

— Нет уж, доктор, теперь не отвертитесь, — объявил Зуров, подталкивая меня в спину. — Этакое дело надо если не отметить, так хоть обсудить по-человечески. Садитесь, садитесь.

В купе снова разлили по рюмкам, застучали картами. Я сел в угол, к окну. От коньяку отказался практически совсем (кроме одной рюмочки), но решил посидеть ради приличия.

— Лихо вы его, доктор, — сказал Смирнов, тасуя колоду. — Я-то полагал, ваше дело пилюли катать да пульс щупать. А вы, выходит, и кулаком умеете не хуже иного унтера.

— Случалось упражняться, — ответил я.

— Слушайте, а как вы у него браунинг-то отняли? — подался вперед Оболенский. — Он же вам прямо в лицо целил, в упор. Я бы, верно, обмер на вашем месте. Шансов-то ноль!

Врать не было ни смысла, ни охоты.

— Не отнимал. Ударил, он сам выронил. А целить целил, только пистолет у него стоял на предохранителе… Выстрелить он бы не смог при всем желании, не сдвинув сперва рычажок книзу. Я это разглядел и понял, что время у меня есть.

Офицеры переглянулись. Горшков хмыкнул.

— На предохранителе, — повторил Зуров и хохотнул. — Вот болван. С оружием на дело идет, а снять забыл. Грабитель, тоже мне.

— А все равно молодец, доктор, — сказал Горшков уже без смеха, серьезно. — Это ведь заметить надо суметь, когда тебе дулом в зубы тычут. У иного поджилки трясутся, не до флажков, лишь бы в штаны не наделать. А вы разглядели и сообразили. На войне, я вам скажу, такое дороже храбрости. Храбрых-то много, а толковых мало.

— Разглядел, — согласился я. На том и остановились.

Карты пошли по кругу. Оболенский горячился и проигрывал, Смирнов с насмешливым видом сгребал у него мелочь. Разговор сам собой сполз туда, куда он у военных той осенью сползал всегда. На войну. И, в частности, на Порт-Артур.

— Обложили его наглухо, — говорил Зуров, хмуро разглядывая свои карты. — И с моря японец запер, и с суши обошел кругом. Бьет из осадных мортир по гавани, по фортам, по эскадре. А мы сидим в Маньчжурии и ждем у моря погоды. В самом что ни на есть прямом смысле сидим у моря и ждем.

— Выручать надо было летом, — отозвался Горшков. — Когда Штакельберга к Вафангоу двинули. Да только двинули его так, будто и двигать не желали. Иди, мол, на юг, выручай Артур, а в серьезный бой не лезь, чуть надавят, отходи. Ну он и сходил. Уперся в японца, людей положил без счету и отошел ни с чем.

— А все оттого, что наверху два хозяина в одной упряжке, — со злостью сказал Смирнов. — Наместник Алексеев гнет одно, Куропаткин другое. Адмирал из своей ставки шлет приказ: вперед, атакуй, выручай Артур, спасай честь империи. А Куропаткин свое: отступать вглубь Маньчжурии, тянуть, изматывать, ждать, покуда по чугунке из России армию подвезут. И всякий по-своему прав, заметьте, господа. При этом норовит через голову, прямо государю отписать, какой другой дурак и трус.

— А войска посередке, — вставил Горшков, не поднимая глаз от карт.

— Вот именно что посередке. Корпус выдвинут по приказу одного начальника, и тут же ему тайком суют записку от другого: в дело не вступать, беречь людей. Поди исполни оба приказа разом. Лебедь, рак да щука, как в басне.

— Те хоть честно в разные стороны тянули, — буркнул Горшков.

— В том и вся беда, что эти в одну упряжь впряжены, а тянут врозь, — подхватил Смирнов. — Да притом адмирал сухопутной войной командует. Это все равно что меня, сапера, посадить эскадрой ворочать. Я бы ее в первой же гавани на дно пустил и не заметил даже.

— Алексеева отставили наконец, — заметил Зуров, сбрасывая карту. — От главного командования. Отозвали в Петербург. Куропаткину единую власть отдали, чтоб уж он один за все и отвечал.

— Отставили, — кивнул Смирнов. — В октябре только и спохватились наверху. А воюем мы с февраля. Восемь месяцев эти двое армию надвое рвали, время золотое упустили, инициативу японцу подарили, Артур, считай, бросили на произвол судьбы. Теперь-то Куропаткин один, командуй на доброе здоровье. Да поздновато вышло. Японец где захотел, там и встал,