СМЕРШ - 1945 - Павел Барчук

А потом им, видимо, что-то померещилось. Эти дебилы начали стрелять. Как стреляют насмерть перепуганные тыловики, которых война до сегодняшней ночи обходила стороной. Наугад. В темноту. Туда, где, по их разумению, кто-то должен быть.

Самое поганое, что «там» реально кто-то был. Мы. А ещё тут везде чёртов мазут и горючее.

Идиоты, сука.

Первая пуля ушла высоко, я слышал, как она чиркнула по железу где-то над головой. Вторая цокнула о бетон совсем рядом. Куда улетела третья, сразу не понял. А четвёртая ударила в трубу, лежавшую поперёк канавы. Вскользь, с визгом. И высекла искру. Одну. Крохотную, на полсекунды.

Этого хватило.

Справа, метрах в тридцати, из земли поднялся синий огонёк. Маленький, почти невидимый. Постоял секунду, будто примеряясь, а потом побежал. По разлитому мазуту, по земле. Быстро, беззвучно, растекаясь во все стороны разом.

Огонь рванул вдоль трубы. Ржавой, толстой, лежащей прямо на бетоне. Труба уходила в глубь территории, к рабочей части комбината. Я смотрел, как синяя дорожка убегает всё дальше, и очень надеялся, что она упрётся во что-нибудь безобидное. Хрен там плавал. Как говорится, не с нашим счастьем.

С другой стороны раздался новый крик. Судя по всему, орали сапёры. Я разобрал только «nicht schießen» — не стрелять.

Поздно спохватились, ребята. Надо было раньше думать, кого вы на охрану ставите.

— Ложись!!! — рявкнул Пахомов.

Мы рухнули за обломки. Секунд пять ничего не происходило. Потом рвануло.

Далеко, метрах в трёхстах. Сначала ударило по ушам, а следом накрыло горячей волной, будто рядом распахнули печную дверцу. Над рабочей частью комбината поднялся столб, оранжевый снизу и чёрный сверху.

Что именно там сдетонировало, понятия не имею. Может, остатки горючего в ёмкостях, а может, то, что сапёры уже успели заложить.

Стало очень светло и это вообще полная жопа. Теперь нас будет видно как на ладони.

Я поднял голову, огляделся.

Копыто сидел на открытом месте, не дойдя до нас шагов двадцать. Просто сидел и тряс головой, будто пытался выбить из ушей воду.

Рядом, на спине, лежал Данилка. Неудобно подвернув под себя ногу. Взгляд его был устремлён вверх, прямо в чёрное небо. Вот куда, значит, ушла третья пуля.

Копыто перестал трясти башкой, наклонился к Данилке, попробовал пульс.

— Всё, — коротко сказал он.

Ни пояснений, ни матерных слов. Абсолютно спокойный голос, но в глазах… В глазах была какая-то лютая тоска.

Тут же рядом появился Пахомов, наклонился, посмотрел на красноармейца, выпрямился.

Лицо у старшего сержанта не изменилось вообще. Ни на грамм.

— Понесёшь, — сказал разведчик Копыту.

— Нельзя, — тут же влез Светлов. — Он будет нас тормозить, у нас ещё пленный. Оставим…

— Нет, — отрезал Пахомов. — Мы его тут не оставим. Копыто понесёт. Не обсуждается. — Затем повернулся к Карасеву и сказал всего одно слово: — Уходим.

Насколько контрразведчики отличаются от разведки, настолько же разведка отличается от остальных армейских. Погиб товарищ — пехота или танкист утрет скупую мужскую слезу и пойдет дальше. И уж точно не потащит его на себе. А вот Копыто пёр Данилку на плече, и лицо у него было такое, будто все правильно, все так и должно быть. Хотя мертвый пацан нам сейчас, прямо скажем, в тягость. Мы сюда-то переправлялись со сложностями, когда нас было шестеро живых, а теперь вообще семеро, один из которых тяжелый груз, а второй — пленный немец.

Но тут вот какая история. Разведка своих не бросает. Никогда.

И причин на то целых три.

Первая простая. Погибших хоронят в землю. По-человечески, с дощечкой и с записью, где именно. А брошенное тело останется на немецком берегу, весной уйдёт в реку вместе с паводком. Ни могилы, ни места. Ничего.

Вторая причина более жёсткая. Оставленное тело — подарок фрицам. Документов при Данилке нет, но есть телогрейка, ботинки с обмотками, автомат и он сам. Немцы получат подтверждение, что тут работала советская разведка, а не просто кто-то напортачил со спичками. Дальше они усилят охрану, ускорят вывоз остатка и, что самое хреновое, сообразят, чем именно русские интересовались.

А вот третья причина, она, пожалуй, самая сильная. Копыто и Пахомов с Данилкой ходили за реку вместе. Как же его теперь оставить, он ведь свой. Разведка своих не бросает — круг замкнулся.

Мы отошли метров на двести, до следующих развалин, залегли за грудой битого кирпича. Немца аккуратно положили рядом с Данилкой. Дальше начиналось открытое место, а за спиной полыхало полкомбината. Выйдем из укрытия — считай окажемся на сцене под софитами.

— Три минуты отдыхаем, — распорядился Пахомов.

На самом деле причина остановки была не в отдыхе, старший сержант пытался сообразить, как нам выбраться из ситуации, которая была максимально дерьмовой. И судя по хмурому лицу, пока у разведчика не было вариантов.

А вот у меня кое-что появилось. Четкое понимание — возвращаться, как пришли, нельзя. Не дойдем. По крайней мере конкретно переправляться через реку.

До лодки разведчиков километр вдоль берега. Открытого, подсвеченного полыхающим заводом. Лодка на четверых. Нас семеро, считая пленного и Данилку. Значит, переправляться придется в два захода. А это самоубийство.

Думай, Волков. Думай. Соображай.

— Старший сержант, — позвал я через пару секунд. — Надо уходить по-другому.

Все присутствующие повернулись в мою сторону. Те, кто был в сознании и жив. Реакция у них была разная. Пахомов и Копыто смотрели с сомнением и уверенностью — ничего путного они сейчас не услышат. Карась и Светлов — внимательно, с надеждой.

— Другого варианта нет, — коротко отрезал Пахомов.

— Не торопись, — осек его Мишка. — Если Соколов говорит, что надо по-другому, значит, он уже в своей башке все просчитал. Давай, старлей, поясняй.

Я помолчал буквально пару секунд, додумывал свою же мысль, а потом выдал:

— У причальной стенки должна стоять лодка, катер, что угодно. Груз сюда пришёл водой. Баржами. У любого работающего причала есть служебная посудина. Концы разводить, вдоль борта ходить, к барже подойти. Без неё портовое хозяйство не работает вообще.

— Видели её? — уточнил Пахомов.

— Нет. Но она там есть.

Старший сержант посмотрел на меня как на дурака, однако спорить не стал. Задумался.

Слава богу. Потому что, начни он задавать еще какие-то вопросы, ответа не нашлось бы. А довод — логика и анализ говорят мне о наличии