Правнук Петра - Алексей Лапышев
Грохот выстрела бил в грудь. Пороховой дым щипал глаза. После нескольких попыток плечи начинали ныть, пальцы уставали, а мишень вдруг превращалась не в круг на доске, а в далёкую, упрямую точку.
Я следил за всеми.
Не как судья.
Как человек, который уже начал чувствовать: эти люди могут стать не просто друзьями. Они могут стать опорой. Не мне одному — стране, которую мы собирались менять.
И от того, насколько хорошо они научатся думать, держаться, доверять друг другу, зависело слишком многое.
По итогам тестов не было победителей и проигравших.
Были сильные стороны.
И слабые.
У Бориса — порыв, храбрость, конница, люди. Но нужно терпение.
У Михаила — порядок, право, расчёт. Но нужно учиться видеть не только схему, но и сердце человека.
У Николая Юсупова — языки, дипломатия, понимание мира. Но иногда решение надо принимать до того, как все слова будут подобраны.
У Черкасского — скорость и интуиция. Но без дисциплины даже самый смелый рейд заканчивается могилой.
У Льва — техника, прочность, снабжение. Но хитрый враг редко приходит туда, где его ждут.
У Александра — дальний взгляд. Но иногда надо уметь действовать сегодня, а не после трёх подготовленных докладов.
У Ефрема — личная верность и сила. Но люди идут за командиром не только в атаку, им ещё нужно объяснить, зачем они идут.
У девушек всё было так же: каждая сильна по-своему. И каждая должна была стать ещё сильнее.
Вечером, когда мы сидели в малой столовой Шереметевых, усталые, голодные и довольные, я смотрел на них и думал:
— Вот они. Первые.
Пока ещё молодые.
Пока ещё не до конца понимающие, во что ввязались.
Но уже свои.
И это было важнее любой оценки.
Глава 7. Новый вызов
20 сентября 1761 года
Санкт-Петербург
Дворец Шереметевых
Через несколько дней после тестов я пришёл к Петру Борисовичу Шереметеву с просьбой, которая ещё недавно показалась бы мне безумной.
Хотя, если честно, после космической станции, порталов, Кубы шестнадцатого века, пиратов и разговоров с Локи у меня давно сбилась шкала того, что считать безумным.
В кабинете Шереметева пахло деревом, табаком, бумагой и холодным осенним воздухом. У окна стоял сам хозяин дома. Рядом сидели Василий Михайлович Долгоруков, Борис Григорьевич Юсупов, Александр Александрович Бекович-Черкасский, Прокофий Демидов, Григорий Строганов и Степан Ефремов.
Собрались все семеро.
Аня сидела чуть в стороне, рядом с матерью. Варвара Алексеевна Шереметева смотрела на меня внимательно и, кажется, уже заранее знала: сейчас я скажу нечто такое, от чего взрослым придётся перестать считать нашу затею детской забавой.
Я положил на стол семь небольших половинок старых серебряных монет.
Они легли тихо.
Но в комнате стало ещё тише.
Каждая половинка была разной. На одной — след старого герба. На другой — едва различимый корабль. На третьей — край двуглавого орла. На четвёртой — буквы, стёртые временем.
Когда-то эти монеты были разломаны надвое.
Одна половина оставалась у того, кто обещал.
Вторая — у того, кому обещали.
Я выдохнул.
— Мне нужно найти людей. Есть вероятность, что сейчас они в Петербурге или неподалёку.
Пётр Борисович медленно сел за стол.
— Кого именно?
— Багратионов из Грузии. Бакихановых из Баку. Крайцеров из Кёнигсберга. Шнайдеров из Риги. Кумани из Керчи. Ивановых из Архангельска. Кимов из Охотска.
Прокофий Демидов поднял брови.
— Широко берёшь, Дан Петрович.
— Не я. Жизнь.
— И зачем они тебе?
Я взглянул на Аню.
Она кивнула едва заметно.
— Если найдёте их, передайте каждому половину монеты. И скажите два слова.
Я провёл пальцем по холодному серебру.
— Рус вернулся.
Никто не переспросил.
Вот это и было самое важное.
Они не понимали всего. Не могли понимать. Но уже видели слишком много странного: смерть почти, воскресение, нашу подготовку, наши знания, то, как Аня иногда говорила вещи, которые не должна была знать, то, как я смотрел на карты будущей России не как на мечту, а как на работу.
И всё-таки они сделали выбор.
Не потому, что им обещали золото.
Не потому, что они были наивны.
А потому, что Россия стояла на краю перемен. И люди такого масштаба всегда чувствуют, когда история начинает двигаться быстрее обычного.
Василий Долгоруков первым взял одну из половинок монет.
— Выясним.
Пётр Борисович кивнул.
— Найдём, если они здесь.
— А если не здесь? — спросил Юсупов.
— Значит, найдём там, где они есть.
Степан Ефремов усмехнулся.
— Хороший ответ.
Я помолчал и добавил:
— И ещё одно.
Теперь смотрели все.
— Нужны люди. Верные. Не слуги — или не только слуги. Для начала по три человека к каждому из нас. Парням и девушкам. Не слишком старые. Не дети. Те, кто умеет молчать, держать слово, работать руками и не бросит, если станет трудно.
Прокофий Демидов хмыкнул.
— Маленькие дружины, значит.
— Да.
— И что, тоже учить будешь?
— Будем.
— Чему?
— Думать. Стрелять. Слушать. Не бояться. И не лезть вперёд без нужды.
Степан Ефремов посмотрел на меня с одобрением.
— Вот последнее особенно трудно.
— Я знаю.
Пётр Борисович долго смотрел на меня.
Потом сказал тихо:
— Ты ведь понимаешь, Дан, что после такого назад уже не вернуться?
Я встретил его взгляд.
— Понимаю.
— Это будет уже не игра молодых людей.
— Я знаю.
— И опасность придёт настоящая.
Я