Дом Давида - Клод Опусов Старший

Во дворе её ждали служанки. Фамарь зачерпнула пепла из печи у стены и посыпала голову. Хитон с рукавами разорвала на себе от ворота. Положила руки на голову и пошла через город как была, без покрывала, крича на ходу; из дверей выходили женщины и смотрели ей вслед. Служанки шли следом и не смели взять её под руки.

Авессалом встретил её у своих ворот. Служанки слышали всё, что он сказал, а сказал он мало. Спросил, был ли с ней Амнон, её брат, — и больше не спрашивал. Велел ей молчать: Амнон ей брат, и класть это на сердце не надо. Фамарь осталась жить у него в доме — вдовой, как сказали служанки, хотя мужа у неё не было. В табличках Энки есть другая Фамарь, невестка Иуды; та тоже сидела вдовой, в доме отца, но у той муж был.

Через несколько дней Авессалом прислал за мной отрока — в сумерки, когда у шатра никого нет. Сгиба он не просил: ему нужен был не ответ, а строка. Он хотел знать, что лежит у нас в книгах Господина Командования о том, кто возьмёт сестру. Строку эту я знаю без глины и сказал её у него во внутреннем дворе, как она записана: кто возьмёт сестру, дочь отца или дочь матери, — это позор; истребятся они на глазах у сынов рода своего. Авессалом слушал стоя, у светильника, и лицо у него было спокойное. Он спросил только, кто истребит. Я ответил, как записано в той же книге: где сказано «истребятся», там суд не наш, а Господень; наш — позор, на глазах у рода. Он поблагодарил меня, как благодарят за хлеб, больше ни о чём не спрашивал и до ворот проводил меня сам, со светильником, как провожают старших.

Фамарь сидела там же, у стены, на циновке, и глаз на меня не подняла. Хитона с рукавами на ней не было: такие шьют девам, а нового ей никто не сшил. Потом я видел её ещё не раз, и всякий раз в этом доме, у той же стены. Из дома она не выходила.

Царь услышал обо всём и разгневался очень. Гнев его я видел сам: несколько вечеров он ходил по кровле от края до края, как в ту весну, когда войско стояло под Раввой. Духа Амнона он не огорчил — любил его: Амнон был у него первенцем. Так говорили при дворе все, и говорили без упрёка. Авессалом не сказал Амнону ни худого, ни доброго. Два года я сидел в новомесячия с краю царского стола и видел обоих — Амнона по правую руку от царя, где сидит первенец, Авессалома ниже: хлеб они брали из одной корзины, а слова друг другу не сказали ни одного. Авессалом его ненавидел — за сестру.

Через два полных года у Авессалома стригли овец в Веласоре, что близ Ефрема. Стригут в ту пору, когда Адад отводит дожди и руно просыхает на овце. Стрижка — праздник: режут овец, пекут хлеба на всех, от загона не гонят никого. В Шинаре, по табличкам из Ура, в эти дни поют Думузи, пастуха среди Ануннаков, — и поют плачем.

Звать Авессалом пришёл в новомесячие, к царскому столу, и я слышал его с края. Он звал к себе на стрижку царя и рабов его. Царь отказался: пойдут все — будут сыну в тягость. Авессалом упрашивал; царь не пошёл, но благословил его. Тогда Авессалом попросил отпустить с ним хотя бы Амнона, своего брата. Царь спросил, зачем Амнону идти с ним. Ответа я не расслышал: Авессалом снова стал упрашивать, и царь отпустил с ним Амнона и всех своих сыновей.

Пир в Веласоре Авессалом устроил, как у царя: у загонов лежали белые груды руна, в ямах жарили мясо, вино носили не кувшинами, а мехами. Амнона он посадил рядом с собой и наливал ему сам. «Как у царя» — теми же словами отец записал когда-то пир Навала на стрижке в Кармиле, где хозяин сидел во главе, весёлый от вина. Отрокам своим Авессалом велел заранее: когда у Амнона развеселится от вина сердце и он скажет им «бейте», пусть бьют и не боятся — разве не он им велит? Будьте, сказал он, сынами силы. Это я знаю от одного из тех отроков: в Гессур он с господином не ушёл и рассказывал обо всём прямо, как о службе. Отроки сделали, как им было велено. Сыновья царя вскочили, каждый сел на своего мула, и все бежали.

Тела Амнона я не видел: в Веласор я не ездил. Сын царя, от которого я знаю этот день, удара тоже не видел — встал, когда встали все, и бежал к мулам не оглядываясь. Были там все сыновья царя; смотреть не стал ни один. Строку о сестре я сказал Авессалому целиком. Он взял из неё одни последние слова: на глазах у сынов рода.

Слух обогнал сыновей. Они были ещё в дороге, когда к вечеру в город пришла весть, что Авессалом перебил всех сыновей царя и не осталось ни одного. К шатру её принёс мой Ахимаас — бегом от ворот. Я только что кончил вечернюю службу и был в облачении, с наперсником на груди; к царскому дому я пошёл как был. Царь встал, разодрал на себе одежды и лёг на землю, на голые плиты двора. За стеной, на женской половине, подняли плач — по всем сыновьям сразу, не зная, кого оплакивать. Рабы, стоявшие вокруг царя, тоже разодрали на себе одежды. Я стоял среди них один в целой одежде: тот же устав, что не пускает Хранителя к мёртвому, не велит ему раздирать одежд. Устав был за меня. Стыдно мне было всё равно.

Над лежащим царём заговорил Ионадав, сын Самы: пусть господин его царь не думает, что убиты все сыновья, — умер один Амнон. У Авессалома это было решено с того дня, как Амнон обесчестил Фамарь. Говорил он ровно и повторил дважды: один Амнон. Откуда он знает это так твёрдо, никто его не спросил. Не спросил и я. Мудрым его называли и в тот вечер.

Сторож на башне над воротами, молодой, из царских отроков, поднял глаза и в последнем свете увидел на дороге много людей: они спускались по склону горы, и