Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

сняли у загонов, и шёл он сам, дрожа. Подойдя, он сказал: вот, значит, как горька смерть. Самуил ответил: твой меч оставлял матерей без детей — так и твоя мать среди женщин останется без сына. Там же, в Галгалах, перед Господом, Агаг умер от руки Самуила. Перед Господом — значит, перед наперсником, а он был на мне. Я стоял поодаль, у загонов, дальше, чем стоят при жертве. К тому месту я после не подходил.

Разошлись мы на три стороны: Самуил — в Армафем, Саул — к себе в Гаваа, я — в Кариафиарим, к Ковчегу. У своих ворот Самуил сказал отроку с ключом, что не увидит Саула до дня своей смерти; отрок передал мне. Слово он держит: к Саулу с того дня не ходил ни разу. Плачет он о Сауле, как по умершему, а Саул жив, сидит в Гаваа и царствует.

Господь раскаялся, что поставил Саула царём над Израилем: так было сказано Самуилу ночью. Днём Самуил сказал царю, что Он не раскается, потому что Он не человек. Обе строки стоят у меня одна под другой. Вычеркнуть которую-нибудь я не вправе.

Слово об Амалике после Саула не пришло больше ни к кому — ни ночью к воротам Армафема, ни в сгиб наперсника. Отменить его никто не отменял. Его перестали передавать. Саул получил его последним и не исполнил, как не исполнили до него. Велено было стереть память Амалика, как стирают написанное. Написанное цело: строка лежит у покровов, где лежала. Амалик тоже жив.

Той осенью я поднялся на наш холм и насчитал четыре огня постов Командования. Не было южного, того, что стоял над дорогой в пустыню. Я выходил и на другую ночь, и на третью; гребень оставался тёмным. Считать это расплатой за Амалика я не стану: огни гасли и в годы, когда никто никуда не ходил. Промолчать тоже не могу: он стоял над дорогой, которой войско ушло на Амалика.

Свою руку я начал с того, как у нас просили царя. Кончаю тем, как от царя оторвали царство. Счёт Саулу я вёл как должнику и сводить его не стану. Дальше пусть пишет тот, кто его не судил.

Глину отдаю сыну, Ахитуву; он сидит напротив и смотрит, как я кончаю эту. Ему двадцатый год, знаки у него ровнее моих, и нажим не меняется, даже когда он пишет о царе. Облачение и наперсник остаются на мне: облачение отдам, когда придёт срок. Воск я веду, как вёл; сын будет сводить с него. Кладу свою руку.

Я, Ахитув, сын Амарии, сына Мариофа, Хранитель Ковчега, принимаю от отца связку, облачение и наперсник.

Облачение я принял через семь лет после того, о чём пишу здесь. В тот год мне шёл двадцать четвёртый, и я ходил за отцом с воском. Эту табличку я свёл из его дощечек и из разговоров с домом Иессея; своими глазами я в ней не видел ничего.

Где что стояло в мои годы, скажу сразу, потому что это переменилось. Шатёр был уже не в Силоме, а в Номве: дом Илия унёс его туда, когда Силом опустел. Свиток, что Господь диктовал у реки, дед мой Мариоф забрал к нам в Кариафиарим вместе с кожей о праве царя, лежавшей под ним, и положил у покровов Ковчега — закон лежит при Ковчеге, а не при котлах. Огней постов Командования с нашего холма в мои годы видно три. Дед видел семь.

Первое, что я прочёл о Давиде, — не рассказ, а строку. В ларях у нас лежат четыре таблички, которые принёс в Силом старик Овид, сын Вооза, о моавитянке, своей матери. На последней, в самом краю, где места уже не было, вжато чужой рукой: «А Иессей родил Давида». Рука не Овидова и не дедова, и дед это пометил. Я прочёл эту строку юношей, раньше, чем услышал это имя от кого-нибудь живого.

Самуил пошёл в Вифлеем, когда уже не плакал о Сауле, но ещё и не перестал. Отец мой записал с его слов: ему было сказано наполнить рог елеем и идти к Иессею, потому что среди его сыновей высмотрен царь. Самуил ответил, что Саул узнает и убьёт его. Тогда ему велели взять с собой телицу из стада и говорить всем, что идёт принести жертву. Человека в сером плаще у ворот Армафема в ту неделю, по словам отрока, не видели. Как пришло к Самуилу это слово, отец не знал и прямо так и написал на воске: со слов Самуила, а не моё.

Рог был рогом. Когда мазали Саула на краю Армафема, это был глиняный сосуд с маслом на одну голову. У колодцев потом спорили, что оба раза был рог. Разные разы, разные сосуды; отец видел оба.

С Иессеем я говорил сам, за три года до его смерти, в его дворе, у стены, где сушат кизяк. Он был стар, слышал лучше, чем видел, и говорил медленно, давая словам остыть. Старейшины Вифлеема, рассказывал он, вышли Самуилу навстречу и тряслись. Не от Самуила — от того, что он пришёл не в свой срок. Вефиль, Галгалы, Массифа — его круг знали все, а в Вифлеем он не ходил никогда. Когда к тебе приходят не в срок, ждёшь беды. Первый из старейшин спросил, с миром ли он пришёл. Самуил сказал: с миром, я пришёл к жертве, очиститесь и идите со мной.

Иессея с сыновьями он очистил сам и позвал к жертве особо.

Дальше Иессей рассказывал, загибая пальцы. Первым вошёл Елиав, старший, высокий, с плечами, и Самуил, глядя на него, сказал вполголоса: вот он. Иессей это слышал. И тут же Самуил замолчал, будто его дёрнули за рукав, и сказал уже громко, во двор: не смотри на лицо и на рост — человек видит лицо, а Господь видит сердце. Эти слова во дворе слышали все, и через много лет Иессей повторил их мне слово в слово, и двое его сыновей потом — тоже, каждый порознь. Елиав, говорил старик, три года после того не разговаривал с младшим, а потом заговорил, как будто ничего не было.

Вторым прошёл Аминадав — не тот Аминадав, в чьём доме на холме стоит Ковчег и у чьего колодца я вырос, а сын Иессея, — и Самуил сказал: и не этот. Прошёл Сама — и не этот. Прошли