Человек из Субуры - Дмитрий Чайка
— Хм… — отец Филипп задумался. — Врать не буду. На хлеб в диакониях много нареканий было. Подворовывали на нем. Считали, раз несчастным он идет, так можно и ячменя в пшеницу подмешать. Поговорю со святейшим епископом. А ты сходи пока к отцу Евгению. Он с другими дьяконами поговорит. Я уверен, в Городе много пекарей, беглецов из Паннонии, Реции и обеих Германий. Подберем тебе помощника.
— Спасибо, святой отец, — обрадовался Марк.
— Не за что, — хмыкнул тот. — Для себя стараюсь. Ты мне тут нужен. Иди, сын мой, разберись с пожертвованиями. Без тебя каша какая-то в записях началась. Вот почему у меня ойкономоса нет! На востоке у каждого епископа такой человек есть. Вот бы и мне!
Ойкономос? — подумал Марк. Это эконом, что ли?
* * *
Пекаря и впрямь нашли быстро. Дьякон Евгений кинул клич по приходам, и Марку представили на выбор аж троих. Он показал найденных отцу, и тот, испытав их у печи, взял себе подмастерье. И глаз у него на хлеб наметан, и спина крепкая. Марк, пользуясь знаниями прошлой жизни, думал было сначала революцию устроить: песочные часы сделать. Но не стал. Дело это оказалось возможным, но в пекарском деле совершенно бесполезным.
Если на современном хлебозаводе основными параметрами были температура и время выпечки, то здесь все куда сложнее. Каждая печь прогревалась по-своему, и по-своему же держала жар. А еще имело значение, как и чем ее протопили, какая по счету закладка и в каком именно месте печи тот хлеб лежал. В общем, стандартизировать пекарское дело оказалось задачей невыполнимой, а сам процесс больше подходил шаману с бубном, чем ремесленнику. Готовность хлеба пекарь определял по запаху, виду корки и с помощью дедовского способа, именуемого «пол-палец-потолок». На удивление, получалось неплохо. Опыт есть опыт.
Пользуясь появившимся досугом, Марк пошел в порт.
— Елки-палки, — присвистнул он. — Ведь и года не прошло, как мы с Зоиными пацанами беглого раба продали. А как будто сто лет назад это было.
Апрель. Эмпориум понемногу наполняется кораблями. Настоящая навигация только через месяц откроется, после восхода Плеяд, но и сейчас хватает кораблей с Сицилии и юга Италии. Прошлогодний хлеб уже повезли. Каменные львы с кольцами в носу тоскливо смотрели на мутные воды Тибра, несущиеся с гор. Лишь к малой части колец пришвартован корабль. И лишь малая часть гигантских складов занята сейчас товаром. Эмпориум переживает нелучшие времена.
Марк знал, что помимо государственной системы обеспечения, анноны, есть еще и свободный рынок зерна. Отец пользовался им редко, потому как ни объемов нужных не имел, ни денег. Дорого для него было здесь. А вот для сегодняшнего Марка — в самый раз. Зерно продавали и торговцы, и управляющие имениями знати, и даже сами пекари, когда попадали в затруднение. Иногда и ворованное со складов встречалось, но это дело опасное. Если писцы анноны поймают, голышом по миру пустят.
— Марк? — услышал он удивленный возглас. — Что ты здесь делаешь? Еще одного беглого раба поймал?
— Почтенный Фуск? — пекарь удивился не меньше. — Как поживаете? Нет, я больше не ловлю рабов. Я пришел купить зерна.
— Какое зерно и сколько? — глаза купца заинтересованно прищурились.
— Сто модиев обычной пшеницы и пятьдесят siligo, — заявил Марк, и тот присвистнул.
— Ты хорошо распорядился моим солидом, парень, — удивился купец. — Я слышал о тебе. Можешь не ходить по порту, я дам тебе лучшую цену. Пшеница — по пятьдесят за модий, а siligo — по семьдесят пять. Апулия и Неаполь. Через месяц пойдет африканское нового урожая. Там уже началась жатва.
— Почтенный Фуск, — усмехнулся Марк. — Не хочу вас обидеть, но это не лучшая цена. Сбросьте по пять нуммиев, и я куплю у вас. Из уважения к вашему давнему знакомству с моим отцом я не стану обходить других фрументариев (2)
— От твоих слов кровь льется, как от ножа, — поморщился купец. — Я дам такую цену, если заплатишь золотом или серебром. На старые монеты цену выше поставлю. А на медь я такой цены дать не смогу. Только если возьмешь зерно худшего качества.
— У меня серебро, — кивнул Марк. — Заплачу милиарисиями и силиквами. Монеты не обрезаны и не истерты. Доброе серебро государей Грациана, Валентиниана и Феодосия.
— Эти возьму со всем удовольствием, — просиял Фуск. — Когда забирать будешь?
— Завтра в обед, — прикинул Марк. — Тогда и расплачусь.
— Приходи, почтенный, — купец был сама любезность.
— Я проверю каждый мешок. Если увижу, что зерно подмочено, или старое, или с жуком, брать не буду, — заявил пекарь, и улыбка купца самую малость потускнела. Странно, и почему бы…
Марк уже выходил из порта, как почувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд. Этот взгляд мазнул по нему и скользнул в сторону, как солнечный зайчик. Это Захарий. Марк узнал его со спины. Он постоял немного, а потом подошел и тронул соседа за локоть.
— Почтенный Захарий. Не хотел бы ты выпить со мной вина? Я знаю тут неплохую попину. Там вполне прилично. И можно поговорить так, что никто не услышит.
Портовая попина была рассчитана как раз на такие случаи. Днем здесь собирались купцы, чтобы пошептаться о делах, а вечером приходили матросы и шлюхи самого последнего разбора, истасканные и пропитые донельзя. Сейчас день. В попине тихо, лишь два столика занято, и оба на улице под полотняным навесом. Марк смотрел на корабли, на грузчиков, несущих на потных спинах мешки и амфоры, и цедил прохладное вино.
— Ты хотел поговорить, — напомнил ему Захарий.
Сосед не выглядел любезным. Напротив, смотрел неприветливо, даже не скрывая вражды. Он нервно поглаживал окладистую полуседую бороду и с омерзением разглядывал рубиновую каплю, упавшую на свежевыстиранную далматику. Губы шевельнулись в ругательстве. Пятно довольно заметно.
— Я предлагаю закончить вражду, — сказал Марк. — Я прощаю тебя, Захарий, и даю тебе шанс начать все сначала. Ты никогда не был врагом моему отцу. Не становись врагом мне. Тебе это ни к чему.
— Ты прощаешь меня? — у Захария даже рот приоткрылся в изумлении. — Да ты меня двух пекарен лишил!
— Один мудрый иудей когда-то сказал, — Марк поднял к небу указательный палец. — Спасибо, господи, что взял деньгами. Ты напустил на меня варнаков из Заречья, а я не стал убивать твоего сына. Твоя семья заплатила всего лишь пекарнями. Я надеялся, ты оценишь такой жест дружбы.
— Не понимаю, о чем ты, — презрительно бросил Захарий.
— Тех людей