Порт-Артур. Лейтенант - Левиафан Кейн

Михеев принёс на мостик чай — никто не приказывал, сам сообразил, — и я пил этот чай, обжигаясь, глядя, как над «Палладой» опадает дым, и чувствовал странное, ни на что не похожее. Знание кончилось. Не всё — впереди лежали ещё месяцы расписания. Но эта ночь, моя главная ночь, которую я три месяца знал наизусть, истекла и стала прошлым. Общим прошлым, одним на всех. Теперь о ней можно было говорить вслух.

* * *

Светало.

Рассвет над Артуром в то утро занимался долго, нехотя, сквозь дымную мглу, и был он уже не мирный. Это трудно объяснить человеку, не видевшему: свет тот же, сопки те же, вода та же, а рейд другой. За одну ночь с него сошло всё лишнее, всё мирное, вся скорлупа уставного благополучия, и осталось железо, дым и работа.

В сером свете рейд предъявил себя: мазутные радуги, обгорелый катер у «Паллады», сетевая борода «Полтавы» с чёрной сигарой в кольцах — у борта уже висели на беседках минёры Карцева, и сам он, страшный, небритый, в прожжённом ватнике, руководил снизу таким голосом, словно всю жизнь только и разряжал боевые мины в чужих сетях.

Мину подняли на свет в начале девятого.

Карцев разряжал её сам, в четыре руки с кондуктором, два часа, и когда вылез на палубу — мокрый, серый, со снятым ударником в руке, — сказал мне только одно, вполголоса, чтобы не слышала команда:

— Зарядное отделение боевое, взрыватель исправен. Осечки не было, Маринин. Была сеть. — Он посмотрел на ударник в своей ладони. — Шесть пудов пироксилина. Под носовой погреб. Я потом посчитаю, что бы от нас осталось, — а ты потом расскажешь, почему подал тот рапорт двадцать третьего, а не двадцать четвёртого. После войны.

— После войны, Жорж.

Очередь желающих отложить вопросы на «после войны» росла. Я надеялся дожить до этих ответов — и ещё не знал, что буду на них отвечать.

Она лежала на рострах — длинная, мокрая, с помятым зарядным отделением, с японскими клеймами на корпусе, — и к ней шли смотреть со всего корабля, по одному и группами, как ходят смотреть на гроб и на чудо разом. Уже была послана телеграмма в штаб. Уже сигналил флагман: «„Полтаве“ — донести обстоятельства». Уже, говорят, на «Петропавловске» кто-то из штабных, глядя на нашу сеть в бинокль, произнёс историческую фразу: «Однако учение-то, господа, вышло уместное».

Уместное учение. Три месяца чудачеств, паникёрства, рапортов под сукно и постановки на вид — всё это теперь лежало на рострах «Полтавы», вещественным доказательством в тридцать пудов, и каждый корабль эскадры мог рассмотреть его в подробностях. Спорить с миной не возьмётся ни один штаб в мире. Сегодня к вечеру сети будут ставить все, кто успеет. Завтра «учение „Полтавы“» войдёт в приказы. Послезавтра у него найдётся десять авторов, и Ставров, надо полагать, окажется первым из них.

Пусть. Эту бухгалтерию я переживу.

С берега, с утренним катером, пришла записка — без подписи, карандашом, почерк с прокуренным наклоном: «Не учение. Помню число. Иду по своим шести адресам — теперь можно. В.». Векшин начинал свою войну в то же утро, что и все, только список целей у него был готов с декабря. Я сжёг записку и подумал, что из всех союзников, собранных мной за эту зиму, жандарм оказался единственным, кому война развязала руки вместо того, чтобы их занять.

И ещё об одном сказало мне это утро, прямо и грубо, как говорят потери. На «Палладе» были убитые — их свезут на берег завтра, и список придёт по эскадре. В том списке будут люди, которых в моих книгах не было, и не будет тех, кто там был: ночь прошла иначе, смерть собрала другую жатву — меньшую, но другую. Я изменил счёт. Я не выбрал имена. С этим мне предстояло жить дальше — и лучше было выучить это сейчас, в первое утро, чем удивляться потом.

В исходе одиннадцатого часа, когда я, сменившись, пил в рубке четвёртый за ночь чай и пытался вспомнить, какой сегодня день недели, наверху горны заиграли боевую тревогу.

Я был на мостике через двадцать секунд — раньше собственных мыслей.

— Вашбродь! — Сигнальщик, сорванный, как и все мы, на хрип. — С Золотой горы пишут!

На мачте сигнальной станции, в утреннем ветре, лез вверх и разворачивался флажный набор, и я прочёл его раньше, чем сигнальщик продиктовал по складам:

«Вижу дымы главных сил неприятеля. Зюйд-ост. Идут к крепости».

Того выходил к Артуру — посмотреть на работу своих миноносцев и добить повреждённых, пока они не уползли в гавань. Шесть эскадренных броненосцев. Пять броненосных крейсеров. Лучшие комендоры Восточной Азии, два года не вылезавшие с учений, — против эскадры, не спавшей ночь, с тремя подранками у мели.

В тот раз этот бой продлился сорок минут и кончился ничем — Того не полез под береговые батареи. Я знал это. И я знал, что «в тот раз» больше ничего не гарантирует: я сам, своими руками, три месяца сдвигал эту историю с рельсов, и теперь она ехала по новым — без расписания, общим для всех, включая меня.

Ночь кончилась. Начинался первый день войны — и первый эскадренный бой этой эскадры.

— Боевая тревога, — сказал я.

Эскадра поднимала пары так, как не поднимала их ни разу за всю мою здешнюю жизнь.

Дым встал над рейдом стеной — чёрной, плотной, рабочей. Гремели брашпили: часть кораблей снималась с якорей, часть готовилась дать ход прямо со шпринга. На «Полтаве» машинная вахта удвоена с ночи, пары — во всех котлах с четырёх утра: дед-механик, как выяснилось, ещё затемно объявил своим, что «после такой ночи жди гостей к обеду», и оказался точнее половины штабов.

Начальника эскадры на флагмане не было.

Это я знал из книг, и это подтвердил семафор: Старк с утра убыл с докладом к наместнику — война войной, а доклад по форме. Возвращался он, по моим книгам, к самому началу боя, под огнём поднимаясь на «Петропавловск» с катера. История тут шла по своим рельсам, и менять её было некому и некогда.

— Дымы — счёт! — потребовал я у марса.

— Шестнадцать! Идут строем, вашбродь! Головным — двухтрубный!

Шестнадцать вымпелов. Главные силы. Головным — «Микаса».

Странное это было чувство — смотреть на них в трубу. Три месяца они