Городской голова. Том 3 - Роман Тард
— Благодарю.
Он закрыл портфель, надел шапку.
— Павел Андреевич. Ещё одно. Мой сын Лазарь в Казани, торгует, в этом году подаёт прошение в купечество второй гильдии. Прошение — через губернское правление. Для прошения нужна репутация семьи без двусмысленностей.
— Я понимаю, Аарон Моисеич. Это второй мотив.
— Это первый мотив, если по правде. Первый мотив у любого нашего поступка — семья. Второй — справедливость. Третий — деньги. Мне — шестьдесят два года, у меня двое детей и пятеро внуков. Я не могу позволить себе перепутать порядок.
— Я понимаю.
Он поклонился — короткий восточный поклон с лёгким наклоном головы — и вышел.
Сычёв, не дожидаясь, прибил цукермановскую справку на ту же столбовую доску у входа в управу, рядом с вестником. Прибил с северной стороны, чтобы её было видно прохожим, идущим по Соборной с Сретенской — это самая людная сторона улицы.
В субботу восемнадцатого февраля Прохор вернулся с дневного обхода с особенным выражением лица. Сел на скамеечку у двери. Доложил.
— Барин. Сегодня утром у вестника управы стоял Аарон Моисеич Цукерман. Сам. Лично. В чёрном пальто. На улице. Минут двадцать.
— На своей же справке стоял?
— На своей и на вестнике. Читал то ту, то ту. Иногда просто стоял. У него вокруг толпа собралась маленькая — две жены мещан, один приказчик из Сапожниковской лавки, два мальчишки и старик Степан Назарыч из инвалидного дома. Двое взрослых читали тоже, стояли молча, посматривали то на бумаги, то на Аарона Моисеича, не зная, можно ли его о чём-то спросить.
— И спросили?
— Жена Кутасова, та самая, что неделю назад слух про триста рублей разносила, в этот раз вышла из Сапожниковской лавки, увидела Аарона Моисеича и подошла. Спросила: «Аарон Моисеич, что вы тут делаете?» Он ответил: «Читаю». Та ничего больше не спросила, постояла ещё минуту, ушла.
— А ты ему чай предлагал?
— Я подошёл, барин. Минус двадцать на улице. Сказал: «Аарон Моисеич, может, к нам в приёмную — Сычёв самовар поставит». Аарон Моисеич ответил: «Спасибо, Прохор. Я постою ещё четверть часа, потом пойду домой». И постоял. Ровно четверть часа. По часам у меня — ровно. Потом пошёл. Шёл медленно — в чёрном пальто, с прямой спиной, по Соборной к синагоге, и весь город его видел.
— Прохор. Это в Бережанске сегодня — событие.
— Я понял, барин. Я и пришёл доложить.
В воскресенье двадцать первого февраля — Прощёное воскресенье. Масленица заканчивалась. Город гулял три последних дня перед Великим постом — блины во дворах, катания на санях по Соборной, общий шум, который в Бережанске случается раз в году. С понедельника двадцать второго начинался пост — в управе работа продолжалась как обычно, но дома и на улицах ритм города должен был замедлиться.
В пятницу двадцать четвёртого к концу дня я остался в управе один. Сычёв ушёл к шести. В кабинете тихо, только за окном — редкие санные колокольчики (масленичные катания, кое-где ещё догорали).
Я открыл средний ящик стола.
В нём лежали три рабочие папки.
Первая, толстая, шпагатная, с надписью «Второй удар Гордеева. Декабрь 1881 — далее» — основная по петербургско-казанской линии. Восемь слоёв.
Вторая, тонкая, картонная, с надписью «Местные провокации. Февраль 1882 — далее» — заведена две недели назад, после слуха про Расторгуева. Уже три листа: сам слух про Расторгуева, цепочка Трофимова через Шмелёва, и сегодня — слух про долг Цукерману, закрытый цукермановской публичной справкой.
Третья, совсем тонкая, картонная, новая. Завёл её утром во вторник после получения короткой записки Долгушина — последней из Казани, хочется надеяться, хотя последней быть не должно. Запись на корешке моей рукой: «Долгушин М. П. — переписка 1881–1882». Внутри — короткая записка от двадцать второго: «Передачу преемнику окончу к 5 марта. До свидания. М. П.». И копии моих ответных писем за восемь месяцев — те, что у меня были в копиях.
Я провёл пальцем по корешкам. Три папки. Раздельный учёт.
Пять месяцев назад у меня в этом ящике лежал хаос. Год назад, когда я вошёл в это тело, у меня в голове был ещё больший хаос, потому что я не знал, что папки вообще нужны. Сейчас — хаос разнесён по полкам. Полки в ящике стола, в кабинете, в голове. Полки можно расширить.
Я закрыл ящик.
Открыл зелёную тетрадь. Сделал запись — на этот раз длинную, потому что неделя была долгая, и главное в ней не помещалось в одну строку.
10–24 февраля. Прозрачность.
Это слово не обозначает дисциплину или контроль. Оно обозначает то, что городу видно. Когда городу видно, что мы делаем, — Гордееву нечего показывать в нас, кроме того, что мы и так показываем. Слухи питались темнотой. Темноту убрали. Слухи питаться нечем.
Подумал. Дописал ниже, мельче, в стороне:
Это не моё изобретение. Это просто такое следствие из Сычёвской аккуратности, морозкинской осторожности, серафимовской точности, цукермановского расчёта и трофимпетровичной честности. Я их собрал в одном ящике. Они работают сами.
И ещё ниже, отдельной строкой:
Ивашин «за».
Закрыл тетрадь. Положил в верхний ящик.
За окном — ясный февральский вечер, минус восемнадцать. На Соборной слышны последние масленичные сани — кто-то прокатился по проторенной колее в сторону Моста, оттуда слышен смех двух женщин и детский крик. К завтрашнему утру город закроется в пост, ритм замедлится, и до Пасхи у нас будет другой темп — медленнее, плотнее, без масленичной живости, но и без январской острой работы.
Управа войдёт в этот пост со столбовой доской, на которой висит вестник, копия акта о ревизии и публичная справка ростовщика. Это четыре бумаги вместо ноля. С Пасхи, может быть, появится пятая. С июня — шестая. К концу года — восемь или девять.
Доска расширится.
Полки можно расширить.
Я надел пальто, погасил лампу. Пошёл домой.
Глава 9
К семи я пришёл из управы домой. На Соборной — мороз продолжал идти на минус двадцать; ветер с реки, и на углу у Преображенского глухо, по-собачьи, лаяла где-то собака, не одна — две, друг другу через двор.
В сенях Глафира приняла шубу. На кухне у неё уже стоял чугунный котёл с щами — последний день перед постом ещё не наступил, постная неделя начинается с понедельника двадцать второго, а сегодня был четверг семнадцатого, и ужин был обычный,