Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

— Вот как… — Она подала мне бокал, и пальцы её задержались на моих чуть дольше, чем следовало. — У Полторацкого вы много шутили. Помнится, вы там целый вечер глядели на меня и делали вид, что не замечаете. Это у вас, у лекарей, называется наблюдением?

— Это у нас называется выдержкой, Елена Кирилловна. Наблюдение я себе тоже позволил, врать не стану.

— И что же наблюдение вам сказало? — улыбнулась она.

— Что вы одна из немногих в той гостиной, кто слушал меня с особым вниманием.

Она поглядела на меня долгим взглядом поверх бокала, и в этом взгляде было что-то едва заметное. То, что в полутьме читалось с большим трудом.

— Недурно. — Голос её сделался тише. — А теперь про должок, господин лекарь. Помните, что я сказала вам у Полторацкого на прощание? Я сказала, поглядим, как вы справитесь без вашей знаменитой трубки. Вы тогда поклонились и ушли, и должок этот за вами с той поры так и числится. Вот сейчас и настал тот момент.

Она повернулась ко мне вся, близко, так, что я услышал её духи, и протянула мне руку.

— Трубку вашу извольте оставить в кармане. — Голос её сделался совсем тихим и низким. — Сказывают, вы читаете по телу, как по раскрытой книге. Извольте, господин Салтыков. Прочтите меня. И начните с того, чего я хочу.

Запястье Гагиной лежало передо мной, повёрнутое к свету, и жилка на нём частила.

Я взял эту руку.

Взял так, как берут руку больного. Три пальца на жилу, большой снизу, глаза в сторону, счёт про себя. Гагина ждала совсем другого, я понял это по тому, как замерли у неё плечи.

Уж не знаю, что она планировала. Соблазнить меня или провернуть что-то иное, но я не привык действовать по чужим планам. А потому не поддался.

— Девяносто четыре, — сказал я и отпустил. — Скоровато для спокойной беседы у камина. Пальцы стылые, а натоплено тут до духоты. И дышите вы верхом груди, мелко, с той самой минуты, как я сел.

— И что же сие означает? — поинтересовалась она.

— Что вам страшно, Елена Кирилловна. Страшно давно и, полагаю, вовсе не из-за меня.

Свеча потрескивала. Она глядела на меня, и в лице её что-то менялось.

— А ещё вы отпустили людей и разлили вино заранее, — прибавил я. — Выходит, разговор нам предстоит такой, при котором свидетели лишние. С него и начнём. Руку я вашу погляжу после, коли будет надобность.

Гагина отняла руку, откинулась на спинку канапе и вдруг засмеялась. Смех вышел усталый.

— А ведь я о вас три недели думала, лекарь. Была у меня своя ставка, расчёт на то, как вы поступите сегодня, — заявила она.

— И как ставка, выиграли? — хмыкнул я.

— Пока не знаю. — Она подобралась, и голос её сделался деловым, будто и не было ни духов, ни локона, ни пальцев на ножке бокала. — Скажите мне вот что. Ежели бы я нынче вас поцеловала, вы бы после написали мне бумагу, какую я попрошу?

— Нет.

— А ежели бы я заплатила? Много. Больше, чем вы видали.

— Тоже нет.

— Отчего же?

— Оттого что бумага, писанная за поцелуй или за деньги, стоит ровно столько же, сколько за них плачено. — Я поставил бокал. — В присутствии её разберут в четверть часа и меня же в неё и уткнут. А главное, я в таком случае сделался бы тем, с кем вы дело иметь не хотите.

Она промолчала, и после паузы я добавил:

— Повторюсь, вы от кого-то спасаетесь. И я этим человеком не являюсь. Так о ком же речь?

Вот тут она поглядела на меня иначе. Так глядят, когда лошадь берёт барьер, на который поставлено всё.

— Аристарх Модестович Красовский, — произнесла она. — Много лет служит моим домашним лекарем. Он лечил моего мужа, он закрыл ему глаза, он же меня после отхаживал. А в августе он написал обо мне свидетельство.

Она поднялась, отошла и вернулась с бумагой. Я развернул её у свечи.

Почерк был писарский, чистый. Слог гладкий, лекарский.

«Госпожа Гагина, вдова коллежского советника, страдает нервическою слабостью в сильной степени, с припадками сердцебиения, бессонницею и мрачностью духа. Натура истерическая. К распоряжению делами и имением по слабости сил и непостоянству рассудка полагаю её неспособною».

Ниже стояла подпись и приписка про долгое наблюдение.

Интересно получается. Выходит, я не ошибся. Соблазнение, которое решила провернуть Гагина, было лишь проверкой. На самом деле она хотела показать мне документ. Если бы я поддался на искушение, доверие бы тут же потерял.

А Красовский хитрец… Выставляет её в документе неразумной. И это, очевидно, влияет на остальные её дела.

— Кому подан этот документ? — спросил я.

— Пока никому. — Она стояла у меня за плечом. — Деверь мой, Иван Гагин, брат покойного мужа, просит опеки над имением. Родня ему подпевает. Свидетельство сие у них главный козырь, и подадут они его прошением на освидетельствование. Меня повезут разбираться, будут глядеть чиновники и лекарь от казны, и вот при них зачтут эту бумагу. Несколько лет наблюдения, Михаил Алексеевич. Там указан точный срок. Кто станет спорить с таким количеством лет?

— А отчего вдруг опомнился только сейчас? Столько лет он вас лечил и молчал.

— Оттого что в июле я отказала деверю в займе. — Гагина усмехнулась одним углом рта. — И оттого, полагаю, что осенью я отказала кой-кому ещё. В подписи против одного молодого лекаря.

Значит, дорого ей стоило — встать на мою сторону. Что ж, я это запомню.

— Садитесь, Елена Кирилловна, — сказал я. — И рассказывайте всё по порядку, как лекарю. Когда началась болезнь, чем вас лечили, что Красовский давал пить. Я стану спрашивать вещи неприятные и подчас неприличные. Терпите.

И она села и стала рассказывать, а я слушал и складывал.

Муж умер два года назад. На выносе ей сделалось дурно, и она упала при всём городе, чего в её кругу не забывают. Дальше пошёл год, который она помнила плохо. Не спала, не ела, худела, к вечеру заходилось сердце, по ночам душило. Красовский ездил дважды в неделю, был ласков, кровь отворял, а главное, оставил ей