Начало пути - Игорь Алмазов

— Люк отворили, к ночи выветрится.

— То-то же. — Он поглядел на бочонок у переборки. — Своё?

— Своё.

— Ну и дурак, — сказал лекарь без всякой злости и вышел.

Я постоял среди мокрого хлорного духа, и настроение у меня было преотличное.

Он назвал меня дураком и ушёл. А это значило, что завтра я вымою здесь всё снова, и послезавтра тоже, и никто мне слова не скажет, покуда я буду говорить про испарения. Я собирался два года воевать с тем, о чём в этом веке никто не догадывался, и прикрытием мне стала ошибка, в которую тут верят все до единого.

Тетрадь я раскрыл поздно, когда Фёдоров уже спал.

Записал свой расход до копейки, а следом и то, что известь на борту — полпуда — стоит сухо у переборки. Записал про одышку Евграфа Саввича на ровной мостовой и желтизну кожи. Записал отдельной строкой, что на шлюпе будет ещё один человек Компании, и подчеркнул эту строку дважды.

Тут по трапу загрохотали сапоги, и в лазарет ввалился Прошка.

— Вашбродь! — Он держался за косяк и дышал так, что не мог договорить. — Там… с берега… прибыл!

— Кто прибыл?

— Дык подлекарь! — выпалил Прошка. — С сундучком, с бумагами. Скородумов Владимир, из морского госпиталя. Сказывает, в плавание с нами идёт, назначен.

Я медленно отложил перо.

Скородумов. Тот самый, кого Иван Иванович просил у капитана мне на замену. Тот, которого капитан не взял, потому что оставил меня. Это было сказано вслух — при лекаре, при больном и при Прошке, — и с того дня прошло всего ничего.

Место при лазарете одно.

Так отчего же он приехал?

Ответа мне никто не дал. И ночью я его так и не увидел. А наутро он сам пришёл в лазарет.

— Скородумов Владимир Гаврилович, — представился он с порога и поклонился ровно так, как кланяются равному. — Фельдшер четырнадцатого класса. Мне бы к вам, Андрей Ильич, за наукой. Где у вас тут что лежит, я ведь корабля не знаю вовсе.

Фельдшер. Вон оно как.

Чин у него мой — четырнадцатый класс, тут мы вровень. А вот дорога у нас разная. Экзамен я провалил, но пересдать могу, и тогда я лекарь. Он фельдшерской школы, и ему в лекари ходу нет.

И вот тут я понял, зачем Иван Иванович его просил.

Завалишин много раз упоминал, что хочет Скородумова взять на мою замену. Теперь это было ещё понятнее: Скородумов — фельдшер, значит, никогда не подсидит Завалишина и не станет спорить о методе как равный по образованию.

Я оглядел вошедшего.

Лет тридцати, роста среднего, сложен плотно. Руки я отметил первым делом: крупные, ногти стрижены коротко и чисто. На левой кисти от большого пальца к запястью шёл старый рубец, белый и широкий. Лицо обветренное. Держался он свободно и не суетился, как суетился бы всякий, приехавший отбивать чужое место.

— Проходите. Вот аптечный шкаф, сундук под ним, ключ у Ивана Ивановича и у меня.

Показывал я ему хозяйство, а он глядел и хмыкал, и по этому хмыканью я довольно быстро понял, что дело своё он знает.

— Пилу-то заточить надобно, — сказал он, взвесив её в руке. — Тупой пилой кость не берёшь, а рвёшь. Человек лишнюю минуту под ней лежит.

— Согласен. Отдам слесарю на берегу.

— Да я сам подточу, ежели дозволите. У меня и брусок с собой. — Он повернул пилу к свету. — На «Диане» я её сам всегда правил, Иван Тимофеич меня приучил.

Интересный момент. Об этом я не знал. «Диана» — шлюп, на котором Головнин совершил своё первое кругосветное путешествие. Сейчас же на «Камчатке» мы готовимся уже ко второму.

— Вы на «Диане» с Василием Михайловичем ходили?

— Ходил. — Скородумов положил пилу и присел на сундук. — И в плену сидел, ежели вы про это. Не с капитаном, я на шлюпе оставался, но два года всё это видел.

И он стал рассказывать.

Говорил он мне про своё, про лекарское, плена почти не касался. Как в тропиках у них пошёл понос по всей команде, и он двое суток не спал. Про то, как в шторм у Камчатки марсовому оторвало три пальца и они с лекарем шили при двух фонарях, а шлюп клало так, что держались ногами. Про то, как у них кончилась корпия, и рвали рубахи.

Я слушал и ловил себя на том, что мне было интересно его слушать.

Передо мной сидел человек, у которого за спиной была та самая полевая практика, какой у здешних госпитальных лекарей нет и быть не может, и рассказывал он про неё просто, как рассказывают о работе. В прошлой жизни я таких брал к себе в отделение не глядя на бумаги.

Возненавидеть его не выходило.

— А сюда вас как определили, Владимир Гаврилович? — спросил я ровно.

— Через Медицинскую экспедицию. — Он полез за пазуху и достал сложенный лист. — Вот, извольте. Мне велено явиться и следовать в дальний вояж при шлюпе.

Я взял бумагу и внимательно прочитал.

Писано было казённо и коротко. Фельдшер четырнадцатого класса Владимир Скородумов назначается на шлюп «Камчатка» для следования в дальнее плавание. Ниже я разглядел подпись, дату и печать.

По спине пробежал холодок.

Передо мной фельдшер, который уже ходил в кругосветное плавание и знает своё дело. У него на руках бумага. С печатью и с подписью, из Медицинской экспедиции, которая и распоряжается всеми нами, медицинскими чинами.

А у меня что? У меня слово капитана, сказанное вслух в этом самом лазарете при лекаре, при Прошке и при лежачем Фёдорове. Это слово на «Камчатке» весит много. Только Медицинская экспедиция сидит в Петербурге и капитанских слов не слышала.

— Хорошая бумага, — сказал я и вернул лист.

— Обыкновенная. — Скородумов сложил её и убрал. — Андрей Ильич, я ведь вижу, о чём вы думаете.

— И о чём же?

— О том, что нас двое, а место одно. — Он поглядел на меня прямо и спокойно. — Я про то же думаю со вчерашнего вечера. Только решать не нам, а начальству. А покуда решают, работать всё едино надобно. Так что вы мне лучше покажите, где у вас корпия.

Ответ был честный, и мне он понравился. Именно это меня и беспокоило.

Уже у двери, когда он потянулся за шапкой, я заметил одну вещь.

Рука. Та самая, со шрамом. Когда он брал шапку с гвоздя, пальцы у него прошли мимо и ухватили со второго