"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Шурша, — сказал истопник в темноту. — Не бойсь. Свои.

Ничего не ответило.

— Он говорить-то умеет? — спросил Ремизов.

— Не умеет, — сказал старик. — Они не говорят, ваше высокородие. Они только меняют.

Ремизов посмотрел на медную пуговицу с топориками у себя в ладони.

Потом сунул руку в карман, нашарил гривенник и положил его на тряпицу, рядом с напёрстком.

— Так честно? — спросил он.

В нише опять шевельнулось. Гривенника не стало.

А на его месте, беззвучно, лёг тёмный шерстяной клок — обрывок подкладки, с ниткой и с прилипшей к нему рыжей еловой хвоей.

На столе в управе лежало четыре вещи, и Ремизов расставил их в ряд.

Стеклянный шарик. Медная пуговица с двумя топориками. Клок тёмной подкладки с рыжей хвоей. Гринькин чертёж детской.

— Читаем, — сказал он. — Тихомир Спиридонович, вслух.

Кулага надел очки.

— Обменник кладёт взамен взятого. В детской положен шарик — значит, там же что-то взято. В нише лежит пуговица, которой в доме нет ни у кого. Стало быть, взята она этой ночью и в этой комнате.

— С чего?

— С кафтана, — сказал подьячий. — Пуговица с ниткой и с куском борта. Её вырвали, а не подобрали.

— И это значит?

— Что человек в кафтане стоял в детской, — сказал Кулага и снял очки. — Достаточно близко к печи, чтоб обменник до него дотянулся.

Гринька за своим столом уже подпрыгивал.

— Ваше высокородие, а я третье прочёл!

— Читай.

— Клок с хвоей — это то, что он мне выменял на гривенник, — заторопился писец. — Значит, у него это лежало. Значит, он и раньше у кого-то в кафтане брал. Хвоя рыжая, сухая — стало быть, с сухого леса, со склада, а не из бора, в бору она зелёная.

Кулага посмотрел на него поверх очков и, кажется, впервые в жизни ничего язвительного не сказал.

— Итог, — сказал Ремизов. — Ребёнка вынес человек из лесной артели, ночью, через чёрный ход, и его ждали сани. И обменник, которого весь город собирается за это убивать, — единственный, кто нам этого человека показал.

Лесных артелей в Стрежне было одиннадцать, а кафтанов с двумя топориками накрест — одна.

— Крутовская, — сказал Сазонов. — Феофан Гаврилович Крутов, лесопромышленник. У него склады за оврагом, тёс, дрова, шпалы. Топорики он завёл сам, лет пять как: говорит, для порядку, чтоб своих в лесу видно было.

— Сколько людей?

— Триста с лишним. Кафтанов — те, кто при складах и при сплаве, человек восемьдесят.

Крутов принял их немедленно, в конторе, пахнущей смолой, и с первой минуты повёл себя так, что Ремизов насторожился: он не спрашивал, зачем пришли.

— Пуговицу? — Он взял её, повертел, положил обратно. — Наша. Такие у меня на восьмидесяти кафтанах.

— Кто из ваших мог быть этой ночью на Соборной?

— Никто, — сказал Крутов. — А впрочем, кто ж их ночью считает. — Он развёл огромными руками. — Ваше высокородие, вы у меня спросите прямо. Мне так проще.

— Спрашиваю прямо. Что у вас со Свиягиным?

Лесопромышленник помолчал ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы решиться на откровенность, которую он приготовил заранее.

— Он мне отказал, — сказал он. — По Чёрному бору. Я четыре года хлопотал об аренде, вложил в подъездную дорогу восемнадцать тысяч своих, а девятнадцатого числа он подписал отказ. Без объяснения.

— Кому отдал?

— Никому, — сказал Крутов, и в голосе у него впервые прорезалась злость. — Вот что обидно-то. Бор стоит как стоял. Он не другому отдал, он просто мне не дал.

— И вы?

— И я подал жалобу в столицу, — сказал лесопромышленник. — Через месяц её прочтут, через полгода откажут, и на том всё. Так это делается. — Он посмотрел Ремизову в глаза. — А сына у него я не крал, потому что я не дурак. Мне бор нужен на двадцать лет, а не на неделю.

Полозный след от Соборной шёл вниз, к реке, и обрывался на Мостовой, где чистят каждое утро.

— Дальше никак, — сказал Сазонов. — Тут за ночь двести саней пройдёт.

— Значит, пойдём иначе. — Ремизов развернул карту. — Сани выехали в промежутке между одиннадцатью вечера и половиной третьего. Кто в это время на улицах?

— Ночные извозчики. Будочники. Пекари, они с двух топят. Молочники с трёх.

— И все они видят сани и не запоминают.

— Не запоминают, — согласился квартальный.

— Кроме тех, кому сани помешали, — сказал Ремизов. — Гринька, пиши. Опросить всех будочников по пути от Соборной до Мостовой. Вопрос один: не проезжали ли сани, которые остановились. Не «видели ли сани» — а «останавливались ли сани».

Сазонов подумал.

— А зачем им останавливаться?

— Затем, что в санях шестилетний ребёнок, — сказал Ремизов. — Его вынесли из тёплой постели в мороз. Он либо спит, либо кричит. Если спит — его надо укрыть. Если кричит — надо остановиться и что-то сделать.

Будочник нашёлся на четвёртый день, но вопрос был задан в этот.

В кабинет Свиягина Ремизов вошёл без доклада, потому что доклада ему не дали бы.

Тайный советник сидел за столом. Перед ним лежала стопка бумаг, и по тому, как он на них не смотрел, было понятно, что он не работал.

— Гордей Лукич, вам приносили письма.

Свиягин поднял голову.

— Что?

— С Рождества. Днём, с посыльным, сложенным листом без конверта. Вы их рвали не читая.

— Кто вам сказал?

— Это неважно.

— Это чрезвычайно важно, — очень тихо сказал Свиягин. — Потому что в моём доме есть только один человек, который мог вам это сказать.

Ремизов подошёл к печи, присел и открыл дверцу.

Зола была свежая, вчерашняя, и он выгреб её на подложенный лист, всю, ладонью в перчатке. Бумага сгорает плохо, если её бросают комом, и в золе нашлось три обрывка: один чистый, один с половиной слова и один с четырьмя строками, обгоревшими по краю.

Он прочёл, не вставая.

«...и потому вам не нужно ничего искать. Всё, что от вас требуется, вы знаете. Двадцать восьмого числа...»

— Дайте сюда, — сказал Свиягин.

— Нет.

Тайный советник встал. Он был на