Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

Арина постояла еще посреди комнаты, потом села на кровать, на брошенное платье, обхватив себя руками за плечи. Страх не проходил — он сидел под ложечкой чем-то тяжелым и не давал вздохнуть. И не тем был страшен этот человек, что кричал; он не кричал вовсе. Тут было хуже: он не пугал, он распоряжался. И девушка не сомневалась, что он выполнит свои угрозы.

Но мало-помалу, по мере того как свеча оплывала, страх ее стал уходить, а поверх страха поднималось другое — привычное, вязкое, с холодком: дотерпеть. Всего несколько дней. Вагон, Москва позади, вот и Петербург, а там они расстанутся: он к своим дочкам, она — к своей столице, к знакомствам, к веселью, к новой жизни, ради которой и вынесла и дилижанс, и все унижения дороги. Там уже никто не станет читать ей поучений про дворовых девок и чести. Дотерпеть, а там вздохнуть свободно. Ирина? Ирина, стало быть, пока поживет.

Она разделась и легла. И, уже засыпая, поймала себя на том, что подняла и сложила платье на стул — ровно, как не складывала ни разу за всю дорогу.

* * *

По дороге в Петербург

В петербургском вагоне они ехали больше суток, и Арина потеряла счет станциям.

Окна были замороженными изнутри, за ними ночь сменялась белым утром, потом опять садились сумерки. В фонарях мерцали свечи, кондуктор проходил с чайником, на какой-то большой станции все вываливались в буфет и возвращались с горячим, а у Арины не было ни аппетита, ни желания подняться. Она сидела на диване под пледом и слушала, как стучат колеса. Петр Егорович дремал напротив, закинув голову, и дышал ровно, и от одного этого ровного дыхания Арине опять делалось тошно.

Ирину она с утра не тронула ни единым словом. Служанка подала ей шаль, принесла в стакане чай, положила у изголовья узелок с сухарями, и все это делала без суеты, глядя в сторону, и Арина молча принимала. Ничего не было: ни попрека, ни имени, ни взгляда. Со стороны могло показаться, что барыне просто она стала неинтересна.

Арина же закрыла глаза и стала представлять свое будущее. Петербург, набережные, кондитерские, тот свет, куда ее, дворянскую дочь, наконец впустят. Приличное место при какой-нибудь знатной даме — чтобы были свои комнаты, свой выезд, своя переписка. Знакомства, поклонники, молодые люди, которые не поминают через слово честь и блуд. Не зима в дилижансе, не крестьянские избы, не прокуренный вагон, а все то, что ей рисовалось еще в Царицыне, перед окном с занавескою. И денег у отца хватит, чтобы ее не прибирали к рукам.

За это можно было вытерпеть и Скородубова с его угрозами судом, и наглую девку, которая одна знала, что было в Рязани.

Ирина спала на своем краю, привалившись к раме, и во сне все вздрагивала — будто и там она выполняет бесконечные поручения своей барышни и слушает ее упреки.

Завтра они будут в столице. Роман должен их встретить — Петр Егорович отписал телеграмму в Москве об их скором прибытии. Ждать осталось недолго.

22 — 24 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Телеграмму принесли вечером, вместе с морозом, который мальчишка-посыльный внес на плечах в прихожую.

Бланк был короткий, как все телеграммы на свете: прибываю завтра с дочерью Михайлова, поезд приходит к полудню, встречайте. Скородубов.

Настя читала через мое плечо, вцепившись мне в рукав, и я чувствовал, как у нее под пальцами дрожит ткань.

— Папа! — выдохнула она и тут же, будто спохватившись, отняла руку. — Завтра. Он писал, что приедет, но казалось, это было лишь вчера. А тут — уже завтра он будет здесь.

— Да, быстро время пролетело, — согласился я, складывая бланк. — И, судя по телеграмме, не один.

Радость на ее лице подержалась еще мгновение, а потом начала сползать — так сползает с крыши натекший за день лед. Она отошла к печке, постояла там, глядя на огонь, и спросила совсем другим голосом:

— Роман, а что он скажет?

Что она имеет в виду, можно было не уточнять. Отец ехал к дочерям, которые жили в столице без него уже второй месяц. Одна снимала квартиру сама и работала на фабрике, другая жила вместе с женихом. И как мы бытуем под одной крышей — можно лишь гадать. Двое молодых людей, да без родительского пригляда… Тут многое можно надумать. И не скажу, что часть таких догадок окажется неверной.

— Твой отец против меня ничего не имеет, — ответил я. — И наши отношения сам одобрил. А то, что вы без его дозволения со мной сорвались — так ничего страшного. Вам уже не по пять лет, давно уж взрослые, свой разум имеете. Ты лучше подумай, чем его кормить. Он же мужчина, а в пути еды вдоволь не найти. Особенно в поезде.

Настя вздохнула чуть свободнее. Я знал, как ее переключить с пустых переживаний: достаточно дать ей конкретное дело, которое ей знакомо и привычно. Я же, глядя на ее спину, думал о своем. Приезд капитана Скородубова был для меня не только отцовским смотром. Он был первым гостем из Царицына за все то время, что я живу в столице. От него можно узнать многое, о чем не пишут в письмах и тем более не передают через телеграф.

Утро выдалось ясное, с сизым морозцем.

Утреннюю службу мы отстояли в местной церкви, как и положено во всякое воскресенье. Софья вертелась на руках у матери, Настя шептала молитву, шевеля губами, и раз-два обернулась на меня — проверяла, тут ли. Я стоял, слушал, как гудят под сводами слова, и снова не ощущал ничего возвышенного. Но и былого раздражения, что у меня бытовало до рождественской службы, у меня уже не было. Лишь простое человеческое смирение — раз положено, то отстою.

К половине двенадцатого Тихон подал карету. Александра с Софьей остались дома — распоряжались насчет обеда и готовили квартиру, приукрашивая ее. То, что мы едем вдвоем, за нарушение этикета я не считал — не на прием, чай, выдвинулись.

К Николаевскому вокзалу мы ехали вдоль Знаменской, обгоняя накатанные сани, и я смотрел в окно на заборы, на мерзлые дрова, сложенные у ворот, на редкую в этот час публику. Настя сидела рядом, в