Через океан - Игорь Алмазов

— Отчего первое не годится?

— Выйдет, что на «Камчатке» видели русалку, и над нами будут смеяться в Петербурге сорок лет.

— А второе?

— А второе неправда.

Я поглядел на него.

— Отчего неправда?

— Оттого, что я ему верю.

Тут я, признаться, опешил.

— Фёдор Петрович. Вы верите в русалку?

— Господь с вами, — Литке даже отмахнулся. — Я верю Янину.

— Это как?

— А вот так, — он сел на бухту и заговорил, и заговорил с тем жаром, с каким говорил про хронометры. — Андрей Ильич, вы знаете, что такое ложная земля?

— Не знаю.

— Это земля, которой нет.

И он рассказал про то, как честные капитаны, люди трезвые и опытные, видели острова и наносили их на карты, и как эти острова потом искали и не находили. И как в атлантических картах до сих пор стоят земли, которых нет, и всякое поколение их вычёркивает, а они появляются опять.

— И что это?

— Рефракция. Воздух над водой лежит слоями разной теплоты, и свет в них преломляется. Ежели внизу холодный слой, а сверху тёплый, дальний предмет подымается над горизонтом. И вы видите землю, которая лежит за двести миль.

— И она настоящая?

— Вполне. Только не там, где вам кажется. А бывает и хуже: она вытягивается и переворачивается, и вы видите горы там, где стоит островок. А в штиль это бывает чаще всего, оттого что воздух не перемешивается.

Говорил он всё быстрее и уже не сидел, а ходил передо мной от борта к борту и черкал пальцем по воздуху. Видно было, что рассказывать ему это удовольствие чрезвычайное и что случая рассказать выпадает нечасто.

Слушал я с интересом и не понял главного.

— Фёдор Петрович, к чему вы это?

— К тому, — сказал Литке, — что Янин мог видеть.

— Что видеть?

— Что-нибудь, — он развёл руками. — Дельфина. Бревно с водорослями. Что угодно, что лежало на воде в трёх саженях.

— И принять это за женщину?

— А отчего нет? Только рефракция тут ни при чём, — тут же сказал он. — В трёх саженях она не работает вовсе, это я вам как наблюдатель говорю. Я не про причину, я про породу людей. Море обманывает добросовестных. Постоянно и подробно. Человек честный, трезвый и внимательный видит то, чего нет, и описывает точно, потому что он в самом деле видел.

— А три сажени?

— А три сажени — тоже показание, — Литке пожал плечами. — Ночью на воде расстояние определяют скверно. И это тоже подлежит проверке.

— И что вы предлагаете написать в журнал?

— Вот это я у вас и спрашиваю.

Мы сочинили вместе, и сочиняли минут двадцать. «В ночь на 19 октября вахтенный матрос донёс о предмете, усмотренном за бортом и принятом им за человека. Осмотр за бортом произведён, ничего не обнаружено. Матрос освидетельствован медицинским чином, найден здоровым».

Литке перечёл и просветлел.

— Вот это хорошо. Тут и неправды нет, и смеяться не над чем. Знаете, Андрей Ильич, что делают с ложной землёй?

— Что?

— Её не оспаривают, — мичман сложил свою бумагу. — Ежели капитан донёс, что видел остров, с ним не спорят и его в глаза дураком не называют.

— А что делают?

— Идут и проверяют. Лотом и счислением, — он поднялся. — Приходят в то место, где он его видел, и меряют глубину. И считают, где на самом деле был корабль в тот час.

— И находят?

— Иногда находят, — Литке усмехнулся. — И тогда оказывается, что человек видел настоящую землю, только за двести миль. А иногда не находят, и тогда вычёркивают. А спорить с показанием, Андрей Ильич, толку нет никакого. Показание надо проверять.

* * *

Янина я видел эти дни часто. Ночных вахт он не стоял, работал днём и работал хорошо. Над ним не смеялись, и это было хуже, чем ежели бы смеялись: с ним стали говорить осторожно. Он это чувствовал и раза два спросил меня, скоро ли забудут.

А пальцы он тёр по-прежнему. Я видел это трижды и трижды подумал, что мураши пройдут сами.

* * *

Второй случай заметили не сразу. Случилось это двадцать седьмого, в четвёртом часу дня, при полном штиле.

Матрос по фамилии Байдин стоял у фок-мачты и разговаривал. Стоял вполоборота, чуть склонив голову, и говорил с кем-то, кого рядом не было, и говорил обыкновенным голосом, не громко и не тихо.

Мимо него ходили. И, что самое удивительное, на него сперва никто не обратил внимания, потому что мало ли кто с кем говорит на палубе.

Заметил его Прошка и прибежал ко мне.

— Андрей Ильич! Там Байдин с пустым местом разговаривает.

— Как с пустым?

— Дык так. Стоит и говорит. Я подошёл, спрашиваю, с кем он. А он на меня поглядел и говорит: с Тимофеем.

— И что?

— Дык нету у нас Тимофея, — сказал Прошка. — Я всех знаю.

Байдина я нашёл там, где его оставил Прошка. Он стоял у фок-мачты и уже не говорил. Просто стоял, глядя на воду.

— Байдин, — позвал его я.

Он обернулся спокойно.

— Вашбродь.

— Пойдём-ка вниз.

— Дык мне на вахту через час.

— Успеешь.

В лазарете я усадил его на сундук и стал смотреть. Зрачки оба широкие, на свечу отзываются вяло — и одинаково вяло. Руки холодные. Я взял его за запястье и подержал: рука была прохладная, хотя на палубе стояла жара за тридцать. Ногти с синевой. Пульс частый и мелкий, я нашёл его не сразу.

Всё то же самое, что было у Янина.

— Байдин, тебе дурно?

— Не, вашбродь. Мне хорошо.

— Пальцы немеют?

Он поглядел на меня с удивлением.

— А вы почём знаете?

— Давно?

— Дык третий день. — Он пошевелил рукой. — Как мурашки. И в ступнях тоже.

— Скажи мне число.

— Двадцать седьмое.

— Где мы?

— В Атлантике, в штиле стоим.

— Кто у тебя вахтенный начальник?

— Фёдор Иванович.

Всё правильно.

— Байдин,