Сталинград - Константин Градов

* * *

К утру третьего дня дождь унялся.

Не кончился — затих, перешёл в морось, потом и морось сошла, и в разрывах низкой облачности проглянуло мутное, нежаркое солнце. Из-под пологов повылезали поглядеть на него, задирая головы, как на редкость: за два дня все отвыкли от неба. Полоса не просохла; она только перестала прибывать грязью. Но и этого хватило: к полудню земля схватилась настолько, что разбежать машину по настеленным жердям и поднять стало можно — на пределе, с риском, но можно.

Трофимов снова обошёл стоянки — реглан на нём за два дня просох коробом, — попробовал полосу сапогом, поглядел в прояснившийся разрыв над капонирами, потом на меня; и на этот раз сказал то, чего два дня не говорил:

— Готовь шестёрку. Полетим, как только просохнет настолько, чтоб сесть обратно. Заявок за эти два дня накопилось — земля без нас задыхалась.

Первую машину выкатили на пробу к вечеру — мою семёрку, на свежей заплате, на перебранном приёмнике. Прокопенко прогрел её прямо на настиле, погонял, послушал; машину прокатили по жердям взад-вперёд — держали, не тонули, только чавкали под колёсами и выгибались. Колёса держали на жердях, мотор схватывал с первого баллона, новая лента в задней шла без задёра. Готова — условно, на грязи, но готова. Завтра ей снова к балке.

Машины были готовы условно: на грязи, на жердях, с новыми лентами, с перебранными приёмниками, со сменёнными баллонами, с обстуканными после буксировки хвостами. Шесть бортов, вытащенных из распутицы руками всего полка. Гладковский ещё стоял в ремонте, его место на завтра я закрывал, сводя пары наново, как сводил весь сентябрь.

Истребительная связка с Лисицыным висела недоделанной — два Яка на шесть горбатых, и распутица не прибавила ни одного; немец, как просохнет, придёт за нами в то же небо. Заявки за два дня накопились: пехота на северном участке держалась всё там же, у завода, у балок, и просила нас всё так же — снять, подавить, прикрыть. Октябрь начинался той же работой, что и сентябрь, только теперь по грязи.

Я записал в наряд первый после распутицы вылет — шестёрка, заявка с земли, время по готовности полосы. А под нарядом, в своём блокноте, не для штаба, поставил ещё одну строку, короткую, для себя: ответить В.

Грязь осталась везде — на сапогах, на шасси, на руках, что не отмывались дочиста. Степь за полосой лежала бурая, разбухшая, тяжёлая. Впереди был октябрь, и работа, которую он накопил, и которую нам предстояло теперь делать по этой грязи, пока её не схватит мороз. Распутица кончалась. Война возвращалась с земли на небо — туда, где её ждали два Яка на шесть горбатых и всё то же немецкое небо в три этажа, по которым он ходил, когда хотел.

Октябрь дал нам новую цель — не колонну на дороге и не точку в городе, а немецкие батареи за линией.

Тяжёлые гаубицы стояли в трёх верстах за передним краем, укрытые балкой, и били по северному участку вторую неделю: по окопам у завода, по тылам, по дорогам подвоза. Пехота просила снять их или хотя бы прижать, дать роздых. Цель была хуже колонны. Колонну проходишь раз, и она горит. Батарею одним заходом не возьмёшь: орудия окопаны, расчёты по щелям, огневая раскидана широко. Самих стволов с воздуха не достать — слишком зарылись в землю; достаёшь расчёты, передки, тягачи, готовый снаряд, сложенный у орудий. А для этого надо ходить над батареей не раз и не два, и каждый круг дороже прежнего: пока зенитка вокруг живая, она с каждым твоим заходом пристреливается ровнее.

Заявку я разбирал с лётчиками у землянки, по карте на патронном ящике. Грязь после распутицы не сошла — только схватилась сверху коркой, под которой стояла прежняя каша: сапог уже не тонул, но и опоры не держал.

— Батарея здесь, за балкой. — Я повёл карандашом по карте. — Гаубицы тяжёлые, при них зенитка малого калибра, двадцать миллиметров и тридцать семь, как всегда у батарей. Первый заход всем, по огневой: эрэсы и бомбы, осколочными по расчётам. Потом повтор пушкой — по тому, что осталось живым. Два захода. Может, три. Больше трёх над ней я не дам никому: на четвёртом она нас пересчитает.

— А верх? — спросил Морозов.

— Пара Яков, по уговору, на отход. Над целью держим сами.

Поднимал я семь машин: свою семёрку с Захаровым справа, Морозова с Сошниковым второй парой, Гладкова с Бабенко третьей. Седьмым шёл Дёмин.

Дёмин был из осеннего пополнения, пришёл на той неделе, и боевых за ним числилось всего ничего — два-три вылета по тылам, без серьёзной зенитки и без истребителя на хвосте. Сегодня ему выпадало первое настоящее. Своей пары у него пока не было, и я взял его при себе, седьмым, чтобы шёл за моим звеном и делал, что скажу, не больше.

— Дёмин. Держишься за мной, повторяешь мой заход с превышением. Не доворачивай за целью, не добивай. Отстрелялся — сразу на выход, над огневой не висни. Понял?

— Понял, товарищ капитан. — Ответил он быстро, и в «понял» этом было больше нетерпения, чем послушания. Я знал такое нетерпение. С таким же рвался когда-то Сошников, и оно стоило ему машины в первый же вылет. Сошников стоял тут же, слушал молча и смотрел не на меня, а на Дёмина — узнавал в нём себя сентябрьского.

* * *

К батарее мы вышли низом, со стороны солнца, как могли.

Огневая открылась за балкой сразу. Серые холмики окопанных орудий. Ровики. Тёмные туши передков и тягачей позади. Тропки, натоптанные расчётами по грязи. Гаубицы стояли врассыпную, широко; в одну очередь их не собрать.

— По огневой, как уговорено. Я первый, Захаров за мной. Морозов — дальний край. Дёмин — за мной, с превышением. Пошли.

Я положил семёрку на ближний ровик с малым углом, чтобы не зарыться. Нажал на эрэсы. Восьмёрку реактивных сорвало с балок длинной чередой, они ушли вниз дымными нитями и встали по огневой кустом. Серое вспухло. По краю мелькнули фигуры, кинувшиеся в щели. Сотку я положил на окопанное орудие. Прошёлся пушкой по тропке к передку — двадцать три миллиметра вспороли грязь в две борозды. Рванул вверх, вправо, уходя с огневой. Машину на выходе тряхнуло, вдавило в бронеспинку перегрузкой. Сзади забил короткими Ковальчук