Присяга - Левиафан Кейн

— В министерской ведомости эти три как показаны?

— Не знаю, ваше величество. Это их графа, не наша.

Я посмотрел на часы. Было двадцать минут седьмого.

— Пошлите за Дурново.

Считать министерству я по-прежнему сообщать не собирался. Один мужик — не счёт; это частный случай, о котором государь вправе спросить хоть из любопытства, хоть от скуки.

* * *

Дурново приехал в девятом часу, в сюртуке, при папке и без малейшего признака удивления. Я подвинул к нему три выписки.

— Один человек, Иван Николаевич. Три прошения. Первое, июньское, — оно разрешено?

Он прочёл выписку целиком, до последней пометы, и только потом ответил.

— Разрешено, ваше величество. Передано по принадлежности начальнику губернии.

— Второе, сентябрьское?

— Также разрешено. Возвращено просителю за недостатком сведений: не приложено свидетельства о пожаре.

— Третье, ноябрьское?

— Присоединено к первому. По присоединении отдельный номер закрывается, и в ведомости дело показывается разрешённым.

— Стало быть, один человек получил три разрешения и ни одного ответа.

Дурново положил выписку на стол — ровно, вдоль края.

— По ведомости — три, — сказал он. — По существу он получил адрес, требование бумаги и соединение с делом, которое лежит у губернатора.

— А двор его как стоял сгоревшим, так и стоит, и подати с него идут.

— Идут, ваше величество.

Он не оправдывался. Он не вилял, не искал виноватого столоначальника и не обещал разобраться. Он отвечал точно, и от этой точности всё и открылось.

— Тогда объясните мне одно слово. Что у вас значит «разрешено»?

— Что по делу состоялось распоряжение и производство в департаменте кончено.

— Не то, что человек получил своё.

— Нет, ваше величество. То, что бумага более не движется.

Печь потрескивала. Секретарь за левым столом писал не поднимая головы.

Вот теперь у меня было в руках всё. Не ложь министра — язык министерства. Слово, которое я слышу по-своему, а девяносто шесть тысяч человек употребляют по-своему, и оба раза честно.

— Вчера вы прислали мне число, — сказал я. — Разрешено миллион сто тридцать девять тысяч двести дел. Теперь я знаю, что оно означает. Оно означает: миллион сто тридцать девять тысяч двести раз бумага перестала двигаться. Сколько из этих раз человек получил решение — вы мне сказать не можете.

— Не могу, ваше величество. Такой графы нет.

— Заведите.

Я придвинул лист и стал писать при нём, вслух.

— С первого декабря. Рядом со словом «разрешено» ставить, что именно получил проситель. Четыре разряда, и больше четырёх не заводить: решение по существу; отказ; требование новых сведений; пересылка. Присоединение к другому делу считать пересылкой. Итог по каждому разряду отдельно. Общий итог оставьте прежний — мне нужно, с чем сравнивать.

Он молчал дольше, чем молчал за весь вечер.

— Тогда, ваше величество, число разрешённых упадёт.

— Насколько?

— Не берусь сказать. Полагаю, вдвое.

— Вот и будет первое честное число, которое я от вас получу.

Он наклонил голову. По лицу его я по-прежнему ничего не читал, но папку он на этот раз не открыл вовсе и уехал с нею нетронутой.

Дальше начиналось то, чего я не мог.

Чтобы разобрать пять прошений из ста двенадцати, у меня ушли на сутки Оболенский, секретарь и почтовые расписки собственной канцелярии. В министерстве внутренних дел девяносто шесть тысяч семьсот сорок один человек.

Я перевернул министерскую таблицу и на обороте написал одну строку, для себя:

«Считать должен не тот, кого считают».

Строку эту я подчеркнул дважды и убрал лист в ящик, к берлинскому письму и неподписанной записке о докторе.

А потом сел и стал думать, где мне взять людей, которые сосчитают чужое ведомство и которым при этом нечего в нём терять.

Своих у меня не имелось вовсе. Всякий, кого мне назовут, будет кем-нибудь рекомендован, и рекомендация эта окажется дороже присяги; всякий, кого я найду сам, будет знать министерское дело ровно настолько, насколько знаю его я, то есть никак; а всякий, кто и знает дело, и не связан, уже двадцать лет сидит на своём месте по той причине, что кому-то было выгодно посадить его подальше.

К ночи я додумался до двух вещей, и обе мне не понравились.

Первая: считать чужое хозяйство умеют казённые ревизоры государственного контроля, и умеют хорошо, потому что для них это ремесло, а не служба при ведомстве. Вторая: чтобы ими воспользоваться, придётся идти к человеку, у которого свой счёт ко всем сразу и который наверняка потребует за это цену, — а единственный такой человек в империи сидит на Мойке и заведует финансами.

Таблицу я никому не показал и никого за неё не наказал.

Три дня я вместо этого делал скучную вещь: разбирал, за что вообще можно ухватиться в бумагах, которые ко мне приходят. Выходило немного. Почти всё, что мне подавали, было либо мнением, либо сводкой чужих мнений, и проверить это можно было только тем же способом, каким его составили, то есть спросив у составителя.

На четвёртый день попалось другое.

Донесение о ходе взыскания продовольственных ссуд по Самарской губернии — обыкновенная бумага, из тех, что идут к сведению. Я взял её ровно потому, что она подписи не требовала: значит, писали её не для меня.

Дело было простое, и я его понял без всяких объяснений.

В девяносто первом году неурожай накрыл семнадцать губерний с населением в тридцать шесть миллионов человек. Хлеб этим людям тогда дали в долг — сто девять миллионов пудов зерна да без малого пять миллионов рублей деньгами, — и дали не каждому лично, а сельскому обществу, под круговую поруку: общество взяло, общество и отвечает, а внутри разбирайтесь сами. Казна на весь тот год положила сто сорок шесть миллионов.

Закон давал на возврат два года. В виде исключения — три.

Три года истекали теперь.

В донесении по одному только Бузулукскому уезду значилось, что взыскание идёт неудовлетворительно, что понудительные меры применяются в законном объёме, что часть обществ вошла с ходатайствами об отсрочке и что ходатайства признаны не