Сталь и хлопок - Руслан Мухич

Фраза прозвучала со вторым слоем смысла, и все за столом эту двусмысленность поняли.

— Завод переходит к Генри с первого января. Со всем, что там есть: контрактами с правительством штата, людьми, станками и убытками.

Роберт церемонно наклонил голову, как человек, подтверждающий, что бумаги действительно есть и в них действительно всё правильно.

— Условия те же, что по остальным активам, — добавил он сухо. — Лимиты, согласования, ежемесячный отчёт. Завод приносит убытки уже четвёртый год. Если через год он останется в убытке, вопрос будет рассмотрен заново.

— Благодарю, сэр, — сказал я. — Я оправдаю ваши ожидания.

— Не мои. Семьи, — ответил дядя Джон, и вернулся к пудингу.

Вот и всё. Ни поздравлений, ни тостов. Завод стоимостью, на глазок, под сотню тысяч долларов передали мне между гусем и десертом, как передают соль. Но за столом это поняли иначе. Я почувствовал это раньше, чем увидел: воздух изменился. Разговоры возобновились, но стали тише и осторожнее, как бывает там, где кто-то перешёл из одной категории в другую. Слева и справа, вдоль стола, головы поворачивались ко мне и тут же отворачивались. Со стороны сыновей Джона я ощущал это особенно ясно, потому что они сидели рядом, все четверо, и делали вид, что ничего не происходит.

Старшему, Александру, было около сорока: массивный, спокойный, с отцовской челюстью и глазами, которые не умели скрывать расчёт. Он ведал плантациями и всю свою жизнь исходил из убеждения в том, что всё остальное в семейном бизнесе существует для обслуживания земли.

Второй, Натаниэль, сухой и желчный, очень похожий на дядю Роберта, занимался земельным банком в Огасте и смотрел на меня так, как смотрят на новую строку в расходной части отчёта: с интересом и лёгким раздражением. Льюис, любимец женщин и самый шумный из всех нас, пил вино и улыбался, но улыбка его на этот раз опоздала на секунду. Четвёртый, Бенедикт, тихий, лет тридцати, мало говоривший и много слушавший, не изобразил ничего, и это было красноречивее всего.

Раньше они видели во мне забавного троюродного братца, светского бонвивана и пустышку, затем — слегка остепенившегося юнца, которому отдали игрушки. Аптека, страховая на задворках Ливерпуля и комиссионеры, о которых никто не вспоминал, были именно игрушками. Завод уже не был игрушкой. Завод это люди, оборудование, оружие и государственные заказы, а слово «оружие» в ноябре 1859 года, после Харперс-Ферри, звучало в Саванне очень громко. В семье на их глазах появилась ещё одна величина, и следовало эту величину оценить и взвесить. Они умели считать не хуже меня, и теперь пересчитывали.

— Генри, — сказал Льюис, наклоняясь через стол с бокалом в руке, — поздравляю. Это, кажется, лучшее, что случилось с заводом Килбурна за четыре года. Хуже уже не будет.

— Постараюсь не подвести ожиданий, — сказал я.

— Не сомневаюсь. — Он улыбнулся шире. — Только береги руки. Оружейное дело штука грязная.

Слева от него Натаниэль отрезал кусок окорока и, не поднимая глаз, произнёс так, чтобы услышал только я:

— Заводу нужны станки. Станки стоят денег. Деньги у казначея. — Он положил кусок в рот, прожевал и добавил: — Роберт скуп, но не глуп. Сделай так, чтоб твои цифры ему пришлись по нраву.

Это было почти предупреждение. Или почти совет. Или почти угроза — я в тот момент так и не разобрал. Йеремия сидел на другом конце стола, рядом с матерью. Он поймал мой взгляд, поднял бокал на дюйм и чуть заметно улыбнулся. Улыбка была дружеской. Но глаза, внимательные и точные, в этот момент считали то же самое, что и глаза его братьев. Я поднял свой бокал в ответ. Аналитик во мне спокойно отметил: с этой минуты я перестал быть безобидным и неприметным. Тело, конечно, привычно покраснело, но теперь к этому добавилось что-то новое: холодное, сосредоточенное чувство человека, которого впервые принимают всерьёз и который знает, что это опаснее, чем когда тебя недооценивают.

— Пудинга, мистер Генри? — спросила горничная, кажется, её звали Саманта, возникнув за плечом с подносом.

Я взял пудинг. Тётя Мэй смотрела на меня через стол, и в её взгляде впервые с моего возвращения в этот дом появилось что-то новое. Не участие — нет, участие было ей чуждо органически, как чуждо гранитной глыбе беспокойство о погоде. Это была заинтересованность. Живая, если это слово вообще применимо к гранитной статуе, и совершенно определённого рода — так смотрят на актив, о котором вчера думали как о безнадёжном, а сегодня выяснили, что он вдруг начал приносить дивиденды.

Едва десерт закончился и дамы поднялись из-за стола, она не пошла в гостиную сразу, а сначала подступила к матери. Разговор их вёлся негромко, вполголоса, но кое-что до меня всё же донеслось — обрывками, через головы гостей, — и от этих обрывков явственно повеяло фатой, лентами и всем прочим ужасом, от которого любой здравомыслящий мужчина инстинктивно старается держаться на безопасном расстоянии.

—...теперь, когда у него завод... — говорила Мэй.

—...ещё слишком рано, он так молод... — пыталась защищаться мать, но без особой уверенности, как человек, знающий заранее, что оборона обречена.

—...чем раньше, тем лучше подберём, пока не набежали остальные вертихвостки, Агата, дорогая, ты же знаешь этих...

Йеремия стоял ближе всех к этой сцене, слышал куда больше моего, и когда наши взгляды встретились, на его лице явственно читалось сочувствие — глубокое, братское, почти что искреннее. Портила картину только ядовитая ухмылка, которую он даже не пытался скрыть, предвкушая, судя по всему, казни египетские, которые вот-вот обрушатся на мою голову. Я решил, что пудинг определённо заслуживает моего полного внимания, и сосредоточился на нём с большим усердием.

После десерта мужчины перешли в бильярдную. Йеремия расположился на краю бильярдного стола, покручивая в пальцах кий, которым явно не собирался пользоваться по назначению.

— Господа, до Нового года ещё неделя, погоды стоят прекрасные, — заметил он лениво, ни к кому конкретно не обращаясь. — Грех сидеть по домам. Надо бы поддержать традицию, съездить пострелять. Кто со мной?

— Охота, — скучающе обронил дядя Джон, не отрываясь от сигары. — Без нас. Я уже отохотился своё лет сорок назад.

Роберт коротко кивнул в знак согласия, не отвлекаясь от собственных мыслей — казначей, судя по всему, вообще с трудом представлял себя вне конторских стен. Отец так и вовсе не обратил внимания на слова племянника, занятый раскуриванием трубки.

— У меня контракты на будущий урожай, а на носу распределение площадей под весенний сев, —