Калибр - Андрей Северцев

Генерал постучал пальцем по листу, по восьмидесяти трём. Потом отодвинул рапорт Вельяминова в сторону, сдвинул на угол, под пресс, — бумага, чья пора ещё не пришла или уже прошла.

— Приёмку по-старому я вам грозил вернуть, — сказал он. — Покуда не верну. — Он поднял на Хабарова тяжёлый взгляд. — Пишите, что вам надо для ровной стали и для режима на огне. По форме, через мою канцелярию. Подпишу, что смогу подписать. Печи остаются в моём ведении и в ведении моего помощника по технической части. Не забывайте этого. Сегодня я допустил вас к одной плавке — и вы сами понимаете, на каких условиях.

— Понимаю. Благодарю, ваше превосходительство.

— Не благодарите. — Веки опустились совсем. — Заработали. Ступайте, пишите бумагу, покуда я добрый.

В сдаточной уже зажгли лампы, когда он вышел во двор. Двор был синий, предвечерний, по нему тянуло гарью из закалочной, и эта гарь нынче пахла иначе, чем вчера, — или это он сам слышал её иначе. Он по привычке достал часы, открыл крышку, взглянул на циферблат — и убрал обратно. Сегодня они своё уже отсчитали: выдержку у горна и время на стрельбище. Генеральское решение измерялось не минутами.

Выигран был только вход. Но дорога от одной плавки уже не упиралась в стену, как упёрлась в субботу у горнов: она шла дальше — к десяти плавкам, к печам, до которых он дотягивался теперь по бумаге, через приотворённую генералом дверь — туда, где сталь и огонь, откуда всё и пошло.

О трёх сотнях винтовок он не забыл. Но рядом с ними стояли теперь восемьдесят три из ста, и это число он положил расти.

С генеральской недели минул месяц с лишним, и заведённый у Никифорова горна порядок перебрался к заводским печам.

Не весь и не сразу. Бумага, поданная по форме, прошла канцелярию и легла генералу на стол с той подписью, какую он положил, что сможет подписать: сталь, выделенную отдельными отмеченными плавками, дозволялось калить отдельно от вала, особым заделом, на дальней печи закалочной. Тысяча в сутки как задавалась заводу, так и задавалась, и контрольные сотни валового потока по-прежнему держались около трёх десятков годных. Но когда приходил отмеченный отдельный лот, его сотню отводили к дальней печи, в сторону от вала, и эту сотню Хабаров вёл сам, от выбора стали до проверки, не выпуская из рук ни на одной операции.

Шестую плавку заводили под вечер. Никифор стоял у заслонки, брал цвет. Только отцовские часы нынче держал не Хабаров. Их держал Сёмка.

Это вышло само собой и оказалось правильно. Приставь молодого — переймёт; на том стоял Лукич, и Хабаров приставил. Сёмка был из тех, кто первым поверил, что любой затвор сядет в любую коробку; считать он умел плохо, путался в секундах, но глядел на стрелку так, словно от неё зависело больше, чем от него самого, — а это, по мнению Хабарова, и была половина дела.

— От вишнёвого считаешь, — сказал он негромко, в третий раз за вечер. — Не от того, как заслонку отворили. Никифор скажет «пошёл цвет» — замечаешь положение стрелки и начинаешь считать. И вслух. Чтоб все слышали, не один ты.

— Пошёл, — обронил Никифор от печи.

— Раз… два… — Сёмка повёл счёт, сперва нетвёрдо, потом ровнее, и голос его, ломкий, мальчишеский, лёг поверх печного гула неожиданно к месту. Никифор слушал, щурился вдоль на жар сквозь приоткрытую заслонку и не поправлял. Где Сёмка спешил, старик качал бородой, и мальчишка осекался, придерживал; где тянул — Никифор ронял «пора», и клещи шли в огонь.

Хабаров стоял чуть в стороне и не вмешивался. Голос его садке был больше не нужен: секунды шли по чужим устам, по мальчишеским, и ложились верно. Этого в июле не было.

Доску молчун расчертил заново. Не надвое, как тогда, а столбцами по плавкам, и Хабаров читал её сверху вниз чаще, чем что-либо другое на заводе. Восемьдесят один. Семьдесят девять. Восемьдесят четыре. Восемьдесят. Восемьдесят два. Пять плавок провели особым порядком за месяц, пять столбцов, и ни один не сорвался, ни один не ушёл за вилку всем разом, как уходил вал. Восемь десятков годных из ста держались уже не на счастье одной зыковской садки, а на четырёх с лишним сотнях коробок сряду, которые затем сводили с заранее принятыми затворами, и держались потому, что сталь была ровная, а жар держали по часам.

Это было мало. Четыре сотни коробок для винтовок из особого задела за месяц — против тех тысяч, что глотал фронт только с одной Тулы. Но теперь он умел назвать наперёд порядок выхода — около восьми десятков из ста — и почти не ошибался. Цифру, которую задают, а не вынимают наугад.

Стали, однако, за этот месяц пришло на шесть плавок, а не на восемь, как он рассчитывал. И это была не его промашка. Кузьма Саввич Брюханов, прознав, что приёмщик отмечает сталь у источника и проводит её отдельным лотом через общие весы, без смешения и без его перепродажной наценки, делать ничего не стал явного — отказать он не смел, бумага была генеральская. Он стал тянуть. Ровную сталь, ту, что Хабаров метил для опыта, его артель везла теперь не вперёд, а в хвост; на весах держали до вечера, подводы снимали с очереди, к дальней печи уголь приходил после валовой садки. За всякой проволочкой стояло вежливое «не поспели, ваше благородие, исправим». Хабаров требовал книгу, ставил даты, ждал. Шесть плавок вместо восьми — вот чего стоила ему эта тихая рука, и он знал, чья она. Иной давит в лоб — такого видно, есть во что упереться; этот в лоб не шёл, а заливал медком да топил в проволочке, и не заметишь, как увяз. Заметить Хабаров заметил. Унять — пока было нечем.

К печи его к тому же по-прежнему не пускали полноправно.

Печи держал Свешников, помощник начальника завода по технической части, — сухощавый штатский инженер в форменном сюртуке, человек дотошный и обиженный. Обиду он носил тихо: завод был его, печи были его, термичка по всему заводу шла под его рукой пятнадцатый год, и тут является приёмщик от ГАУ с карманными часами и лезет в