Старшина. Том 1 - Павел Смолин
— Взвод пройдёт канавой, — передал Климов. — Рябухин, хату надо взять тихо, пока первая рота не поднялась. Тогда пулемёт с насыпи останется один. Жук с правого бугра достанет его углом.
Громов ничего не добавил. Бойцы смотрели в его сторону, дожидаясь подтверждения.
— Рябухин. — Нахмурился Громов. — Слышал?
Рябухин стоял рядом, широкий, с короткой шеей. Его обожжённая щека блестела от пота.
— Слышал. Канавой так канавой.
* * *
Артналёт начался в три часа дня. Снарядов десять легло по въезду на мост. Два разорвались у насыпи, остальные ушли за реку. Стало тихо.
Полковая артиллерия сделала что могла.
Первая рота поднялась на дороге и пошла. Пушки ударили прямой наводкой сразу у въезда. Климов лежал в канаве третьим, за Рябухиным и Долговым, и видел перед собой только сапоги Долгова и осоку.
Ползти оказалось легче, чем ходить. Нога об этом не знала и болела одинаково.
Шестьсот метров ползком заняли двадцать минут. Над канавой свистело, но целили не в неё — немцы смотрели на дорогу.
Рябухин замер и поднял руку.
Плетень. За плетнём, на чурбаке, спиной к канаве, сидел немец. Пилотка на затылке, винтовка на коленях. Немец смотрел на дорогу, где лежала первая рота, и курил.
Рябухин посмотрел на Долгова. Показал пальцем: ты — нет. Сам вытянул нож из-за голенища и перелез плетень так, что плетень не скрипнул. Огород перемахнул в два прыжка. Немец начал оборачиваться и не успел. Рябухин опустил его на землю тихо, придержав за плечи. Вытер нож о немецкий рукав. Махнул рукой.
Окно хаты смотрело на поле. К нему, вдоль стены, подобрались вчетвером. Пулемёт в хате бил короткими прямо по дороге. Рябухин снял с пояса две гранаты и взвёл. Глянул на Климова.
Климов кивнул.
Рябухин бросил одну, за ней сразу вторую. В хате дважды ухнуло. Из окна вылетела пыль и солома. Пулемёт замолчал.
— Вперёд! — крикнул Климов.
Взвод полез через плетни. Из-за хаты выскочил немец без каски, Долгов выстрелил с колена, немец сел на землю. Второй побежал к насыпи и упал сам, споткнувшись о грядку. Кочетов добил его из винтовки.
Пулемёт на насыпи развернулся на огороды. Очередь прошла по плетню и по яблоне: полетели щепки. Взвод лёг.
С правого бугра длинно и часто ударил трофейный: с тем немецким треском, который ни с чем не спутаешь. Пулемёт на насыпи захлебнулся, ещё раз ударил и замолчал.
До въезда на мост оставалось метров сто пятьдесят. Климов видел пушки в окопах. Стояли низко и смотрели стволами на дорогу. Расчёты стреляли по первой роте и не смотрели на огороды.
Сто пятьдесят метров. Если первая рота поднимется сейчас…
Первая рота не поднялась. Лежали на дороге и не двигались.
Громко хлопнуло на том берегу. Потом ещё раз. В огороде, метрах в тридцати, встал куст земли. Второй — у колодца. Миномёты. Горелов не ошибся.
Мины пошли часто, по огородам и по хатам. Пушки у въезда развернули. Первый снаряд ударил в сарай, сарай сложился.
Над насыпью взлетела ракета, повисла и пошла вниз. Зелёная.
Климов смотрел на ракету, пока она не погасла. Третий раз. У берёзы, у мостика, здесь. Зелёных ракет у немцев точно хватит на всю армию. Но эта рота почему-то всё время оказывается там же, где и он.
С насыпи перебежками пошли немцы. Всё делали грамотно, двумя группами.
Посыльный от Громова, незнакомый парень из второго взвода, свалился в канаву рядом.
— Товарищ старшина! — обратился он к Климову. — Лейтенант приказал: отходить! Первая рота отходит!
— Слышал. — Климов повернулся. — Рябухин! Раненых первыми в канаву. Потом взвод, по одному. Кочетов, со своими — за ними. Жук остаётся. Трое со мной.
— Ты-то куда со своей ногой? — спросил Рябухин.
— Туда же, куда и все, — без сомнений ответил Климов. — Только последним. Бегом.
Рябухин посмотрел на него, тяжело вздохнул и развернулся.
— Слыхали? Раненых в канаву! — передал остальным.
Раненых оказалось трое. Одного несли на шинели, двое ползли сами. Четвёртый, новенький из третьего отделения, лежал у колодца лицом в грядку. Его тоже вытащили.
Жук перебрался с бугра к угольнику плетня, Кулагин лёг рядом с коробкой. Пулемёт бил короткими по перебежкам, в один конец, потом в другой. Немцы ложились. Поднимались и снова ложились.
— Ствол! — крикнул Жук.
Кулагин сунул ему рукавицу. Жук вывернул раскалённый ствол, бросил на грядку и вставил запасной. Десять секунд. Пулемёт снова заговорил.
— Сколько лент? — спросил Климов.
— На эту хватит, — отозвался Жук, не оборачиваясь. — На следующую, может, тоже. На третью — уже нет.
Климов считал про себя. Канава. Последний из взвода нырнул в неё у плетня. Ещё минута.
— Всё. Уходим. Жук — первым.
Жук выдернул пулемёт и пошёл канавой, пригибаясь. Кулагин следом. Климов отходил последним, с двумя стрелками. Периодически приходилось оглядываться. Обоих стрелков оставили у плетня буквально на две минуты: выстрелить по разу, если кто сунется в огород, и бегом.
Мина разорвалась сзади у самой канавы. Климова толкнуло землёй в спину. Нога подвернулась, и он почувствовал, как под бинтом снова потекло. Штанина потяжелела.
Стрелки догнали его через три минуты. Оба целые.
— Сунулся один, — доложил старший. — Лёг. Больше не лезли.
Шестьсот метров обратно Климов шёл согнувшись, иногда на четвереньках. В конце канавы его ждал Горелов. Стоял, не пригибаясь, будто пули его не касались.
— Товарищ старшина, — сообщил Горелов. — У вас штанина опять мокрая.
— Ты товарищу старшине куда должен смотреть? — спросил Климов. — Правильно, в глаза.
Громов ждал на опушке, у сосны. Посмотрел, как из канавы вылезают последние, и как на шинели несут раненого.
— Хата? — коротко спросил он.
— Взяли. И отдали.
— Видел. — Громов нажал пальцами на веки. — Первая рота до плетней не дошла. Если бы поднялась вовремя…
— Не поднялась бы, товарищ лейтенант. Пушки били прямой наводкой вдоль дороги. Там бы все и легли.
Громов посмотрел на дорогу, где санитары подбирали раненых первой роты.
— Знаю, — сказал он. — Комбату доложу, что пятая дошла до огородов и вернулась со своими.
Чуть в стороне Кочетов сидел на корточках, вытряхивал землю из-за воротника и ворчал:
— Канавой, канавой. Я бы и полем прошёл.
— Ты бы прошёл, — согласился Рябухин, не поворачиваясь. — Лёжа. До утра.
Кочетов неожиданно для