Знамя - Арсений Громов

Гриша молча положил руку отцу на плечо — он тоже потерял Гордеева, как старшего, как того, кто учил его воевать рядом с батей. И они посидели так, молча, двое из поредевшей горстки, и в этом молчании был и Гордеев, и все, кого с ними больше не было. А потом поднялись и пошли дальше — на запад, к Берлину, неся своих мёртвых в себе.

* * *

А по вечерам, как всегда, Корнев доставал коленкоровую тетрадь.

Список имён. Тех, кого он терял за войну и не давал раствориться в безликой цифре. Спивак, Брагин, Сашка из Тулы, Костя Журавлёв, Тимоша — лопоухий санитар, заслонивший его собой под тем хутором осенью сорок третьего. И — теперь — Гордеев. Степан Игнатьевич. Сибиряк. Самой крупной, самой твёрдой строкой, какой не писал никого.

Он перечитывал их по именам — тихая перекличка живых с мёртвыми, которую он сделал законом своей горстки. И, перечитывая, всякий раз думал коротко, без длинных слов: донесу. До конца донесу. До знамени. И тех, кто дошёл, и тех, кто лёг по дороге, — всех донесу до того дня. Чтоб и они, через мою память, увидели знамя. За них тоже.

Их горстка — та, что собралась когда-то на Богородицком поле и спаялась за войну намертво, — поредела. Гордеева не было. Тимоши не было. Из старых оставались Корнев, Нина, Гриша — да Лагода, которого судьба и служба бросали то ближе, то дальше. Трое из той октябрьской горстки сорок первого. Трое — и память обо всех, кто был с ними и кого не стало.

— Мало нас, батя, — сказал Гриша как-то вечером, и в голосе была недетская тяжесть. — Помнишь, сколько было? А осталось…

— Осталось, — сказал Корнев. — И эта горстка, Гриша, крепче железа. Нас уже ничем не разнять. Гордеев так говорил. Он прав был. — Он помолчал. — Дойдём, сынок. Мы трое — дойдём. Я знаю. До самого конца, до знамени. И их всех — донесём. За этим и идём.

И Гриша поверил — потому что батя в главном не ошибался ни разу за всю войну.

* * *

А впереди, Корнев знал, лежал последний год войны — и он знал его наперёд, как знал всё, шаг за шагом.

Знал, что здесь, на юге, вот-вот грянет большое — окружат и разгромят немецкую группировку, и Румыния повернёт оружие, выйдет из войны, перекинется на нашу сторону. Знал, что потом дивизию, как водится, выведут, пополнят — и двинут туда, где решится главное: на запад, на берлинское направление, через Польшу, к Висле и Одеру, к самому логову. Знал, что в апреле сорок пятого будет Берлин, и Зееловские высоты перед ним, и уличный ад, и — в самом конце — красное знамя над рейхстагом, которое он обещал увидеть за двоих. Знал даже, что война кончится в начале мая, девятого числа, и что он, человек, видевший это прежде только на старых фотографиях и кинохронике, увидит теперь своими глазами.

И знал ещё одно — то, что не давало покоя той не спящей части мозга, которая слышала беду раньше головы. Что где-то там, на западе, в гибнущем Рейхе, отходит, не бросая своего, майор Майнхард. Единственный из всех врагов, кто разгадал в Корневе чужака не из этого времени; человек, одержимый этой загадкой сильнее, чем собственным рушащимся миром. Он обещал последний акт — встречу лицом к лицу на дороге к Берлину, в которой решится всё между ними двоими. И Корнев знал: обещание это война исполнит. Их узел, завязанный под Вязьмой осенью сорок первого, затянутый кровью Тимоши, развяжется в сорок пятом. В самом конце.

— Пусть ждёт, — сказал Корнев тихо, глядя на запад, за чужие поля, туда, где лежала долгая последняя дорога. — Я иду, охотник. Через всю эту землю — иду. И знамя над твоим Берлином увижу — за двоих. А с тобой мы свидимся в последнем акте, как ты и хотел. Только конец у этого акта будет не тот, на какой ты надеешься. Я-то его уже видел.

Он постоял ещё, глядя на запад, под огромным чужим небом, по которому уходили на запад наши самолёты — теперь уже наши, не немецкие, как в сорок первом. Колесо войны провернулось до конца. Враг бежал к своему логову, и за ним по пятам шла армия, которую он три года назад гнал до Москвы и Волги, а теперь она гнала его — и догонит, и добьёт, в его собственной столице.

А Корнев шёл с этой армией. Военврач из сорок первого, проживший на чужой войне три с лишним года и сделавший её своей до последней капли. Он шёл на запад — за себя и за Гордеева, неся список имён и клятву, данную над могилой, навстречу знамени, навстречу Майнхарду, навстречу концу.

Последний год начинался. И его надо было пройти — до самого знамени.

Большое грянуло в конце августа — и Корнев встретил его без прежнего трепета, потому что видел уже всё.

Это был его четвёртый котёл за войну. Первый — вяземский, осени сорок первого, в котором он сам сидел, очнувшись в воронке, и из которого выходил сто двадцать вёрст по немецким тылам. Второй и третий — сталинградский и корсуньский, в которых уже немец гиб в кольце, а Корнев стоял снаружи. И вот теперь четвёртый — здесь, за Прутом, на чужой земле: два фронта сошлись с севера и с юга, охватили и замкнули крупную немецкую группировку, и она забилась в кольце, обречённая.

И Корнев, читавший котлы изнутри и снаружи, как мало кто на свете, ловил себя на странном чувстве: буднично. То, что в сорок первом было катастрофой, в сорок втором — переломом, в сорок третьем — ещё праздником, теперь, в сорок четвёртом, стало почти рутиной. Армия научилась окружать и добивать так же спокойно и умело, как хороший хирург научается оперировать, — без надрыва, по системе. Это и было самое грозное в ней теперь: не ярость, а спокойное, отлаженное, страшное мастерство.

— Гляди, доктор, как чисто работаем, — сказал заехавший в медсанбат пожилой артиллерист, провоевавший, видно, с самого начала.