Присяга - Левиафан Кейн

Больше в этом списке нет ни одной даты.

Я стоял, катал папиросу и честно проверял себя. Год Цусимы — не помню совсем, как и у Ходынки, знаю только, что это скоро и что связано с коронацией, а коронация бывает в первые годы. Всё моё имущество — это порядок будущих бед и совершенно твёрдая уверенность в том, чем всё кончится.

Негусто для человека, которому сегодня целовали руку.

За спиной, в доме, зазвонили; звук пошёл поверху и рассыпался над садом.

Я подумал о том, что человек, который час назад одним ровным голосом распорядился поездом, крейсером, врачом и двумя телеграммами, знает про этот дом, про эту семью и про эту страну в тысячу раз больше моего, и что учиться мне придётся у него же. Он умён, спокоен и совершенно уверен в своём праве, и уверенность эта нажита не вчера. Судя по тому, как он говорил, спрашивать меня о чём бы то ни было он не собирался ни минуты — по крайней мере, до сегодняшнего вечера.

Шаги за спиной были лёгкие и очень короткие, будто шедший всё время сдерживал себя.

Она подошла и встала рядом у перил, не вплотную, оставив между нами пол-аршина, — высокая, светлая, в том же тёмном платье, явно взято у кого-то из здешних. Веки у неё покраснели, а глаза оставались совершенно сухими, и ладонь она по-прежнему держала у горла.

Мы простояли молча, кажется, целую минуту, и всё это время внизу ровно и глубоко дышало море.

— Все заметили, что ты не плакал, — сказала она наконец по-английски, и фраза вышла у неё правильнее и книжнее, чем говорят вокруг. — Обо мне сказали, что я приехала за гробом. Жаль, мне кажется, что мы оба с тобой здесь чужие.

Я мог бы возразить ей, и это было бы легко: сказать что-нибудь тёплое, приличное случаю и совершенно пустое, и она приняла бы это, и ушла бы успокоенной, и завтра мы говорили бы друг с другом так же, как говорят все в этом доме.

— Да, — сказал я.

Она не ответила сразу. Ветер прижал тёмную ткань платья к её коленям; она высвободила край и только после этого спросила:

— Ты заметил двух людей с бумагами у двери?

Я заметил одного — того, что писал на колене. Второй не остался в памяти вовсе.

— Что они делали?

— Первый записывал слова Владимира Александровича. Второй брал листы у первого и уносил. Три раза. Последний — после того, как ты велел ничего не посылать без подписи.

Она произнесла это без значения.

— Ты знаешь второго?

— Нет. Лицо знаю, имени нет. Он был в сером мундире и держал папку под левой рукой. Когда ты сказал про подпись, он переложил её в другую…

Я обернулся к людям у двери и подозвал старшего. Тот подошёл по мокрым плитам, остановился в двух шагах и поклонился.

— Человек в сером мундире, который выходил из спальни с листами. Как его зовут?

Дежурный не переспросил, которого именно. Значит, человека видели.

— Старший чин дворцовой канцелярии, ваше императорское величество. Фамилию дозвольте уточнить.

— Уточните. И пусть к списку телеграмм приложат ещё один: сколько копий сегодня снято с манифеста и моих распоряжений, кому каждая выдана и где она сейчас. Если копию уже унесли — время и фамилию того, кто унёс.

Он повторил приказ дословно. На словах «где она сейчас» запнулся, потому что прежний порядок, вероятно, умел считать изготовленные листы, но не требовал отвечать, в чьих руках они оказались после.

— А если место неизвестно, государь?

— Так и написать: неизвестно. Пустого места не оставлять.

Он ушёл почти бегом, стараясь всё-таки не бежать на глазах у императора.

Алиса, имя всплыло у меня в памяти, проводила его взглядом.

— Теперь он станет всем говорить, что я тебе подсказала.

— Ты мне подсказала.

— Разве это плохо? — с небольшой долей тревоги, спросила она.

— Это правда. Плохо будет, если он решит, что никто не должен мне подсказывать.

Она снова прижала ладонь к горлу, но на этот раз не от тесного ворота. Затем повернула голову и посмотрела на меня коротко, но очень пронзительно. Потом снова отвернулась к воде.

Я наоборот оторвал глаза от воды и оглянулся на дом.

Второе окно от угла было открыто настежь. Владимир Александрович стоял в проёме, заложив одну руку за спину, и смотрел на террасу, и по лицу его нельзя было прочесть решительно ничего — ни горя, ни капли любопытства. В опущенной руке он держал лист бумаги. Отсюда, с двадцати шагов, я не мог разобрать на нём ни единой строки, но узкую длинную полосу телеграфного бланка ни с чем не спутаешь.

Копия той самой, отправленной в Абастуман. Другой ей быть не с чего.

Он не отвёл глаз, когда я обернулся. Он держал бумагу так, чтобы я её видел, и держал её в окне до тех пор, пока не убедился, что я всё понял правильно.

Потом он спокойно отошёл вглубь комнаты.

Я опустил взгляд на папиросу. Она размялась и потеряла форму, табак сыпался из надорванного конца мне на манжету.

Список мне подадут к вечеру. Я его прочту. Там будут две строки, и обе я уже знаю наизусть.

Вопрос был не в том, что успели отправить сегодня.

Вопрос был в том, что успеют завтра.

Список подали в начале двенадцатого.

К этому часу я успел подписать манифест, выслушать первую панихиду и простоять перед дворцовой церковью, пока семья, двор и находившиеся в Ливадии военные присягали новому государю. Присяга началась в половине пятого, ещё засветло. Крест целовали один за другим, быстро, без речей; ветер выворачивал полы сюртуков, свечи в фонарях гасли, а я стоял на каменной площадке и принимал обещания людей, половины которых не мог назвать по имени. Никто не спросил, готов ли я. К шести часам всё было кончено, и двор разошёлся заниматься смертью отца и моим царствованием одновременно.

Его принёс тот же человек с папкой — я уже знал, что зовут его Оболенский, — положил на стол, отступил и остался стоять у двери, потому что уйти без разрешения не мог, а разрешения я не дал.

В списке было девять строк.

Я читал