Капралъ - Геннадий Борчанинов

Непременно перекинется. В тесной колонне, в грязи, в голоде, вирус дорогу найдёт.

— Не боись. Пронесёт, — сказал я, сам не веря в свои слова.

Иваныч поглядел куда-то вдаль, по-старчески пожевал губами.

— Плохо, на марше-то… — сказал он. — Ты, Вася, приглядывай за всеми. Кто занеможет, сразу к доктору веди, понял? Сам-то чистый, вон, не болел же?

Этим же доктором я пугал Никифора. При всём честном народе. Карл Францевич, конечно, не станет лечить оспу двухведёрной клизмой, но солдаты и так ему не доверяли.

— Не болел, — хмуро ответил я.

— Плохо. Это рябым не страшно, — вздохнул Иваныч. — А ты поберегись, от хворых-то подальше держись. А то сгинешь ни за грош.

К полуденному привалу тревога немного отступила. Тем более, что разговор сам собой свернул на то, почему мы драпаем, хотя должны были наступать, а это волновало солдат сильнее, чем оспа в маркитантском обозе.

— Измена это, братцы, — толковал Ерёма с уверенным видом. — Мы ж победили, немца побили, погнали. А нас — назад. Кто ж так велит? Предательство и есть.

— Фельдмаршал, что ли? — спросил кто-то.

— Может, нет. А может, да. Слыхали, что фельдъегеря привезли-то? — Ерёма понизил голос. — Бают, государыня плоха совсем. Не сегодня-завтра, говорят…

— Замолкни, — оборвал я его строгим тоном, не терпящим возражений.

— Чего замолкни? За что купил, за то и продаю, фельдъегеря болтали…

— То и замолкни. Что они болтали, ты пересказываешь, потом ещё кому перескажут, и явится за тобой даже не профос, а кое-кто похуже, — сказал я. — Языком про здравие не мели. За это тоже спрос особый.

— Так все болтают, — фыркнул Ерёма.

— Вот за всеми и придут, — сказал я. — Поправится она, государыня-то.

— Тебе-то знать откуда? — спросил он.

— От верблюда, — ответил я. — Откуда и ты знаешь, что помрёт, из головы придумал. Про другое болтай сколько хошь, а про государыню языком не мели. Понял меня?

Я видел, как скрипят шестерёнки у него в мозгу, как он прикидывает, стоит ли связываться.

— Понял… — протянул Ерёма. — Больно ты строгий стал, Гусев. Не успел галуны пришить, а уже строишь из себя невесть что.

— Строгий… Жив останешься — спасибо скажешь, — ответил я.

Тему замяли, будто и не было ничего. Теперь будут молчать при мне и шептаться без меня, но мне так даже проще. Вот только на душе всё равно было муторно, потому что я своих людей не убедил, а просто напугал. Власть моя, и без того эфемерная, держалась только на этом.

К вечеру полк вышел к безымянной речушке, через которую был перекинут один-единственный мост, и армия вынуждена была толпиться здесь, как в узком бутылочном горлышке. Обозы останавливались, возницы кричали друг на друга, колонны одна за одной перебирались на тот берег, там же и останавливаясь.

Мимо нашей колонны шли отставшие из соседнего полка, немолодой капрал гнал отстающих длинной ивовой веткой, точно деревенский пастух.

— Дядька Семён, ноги уж не держат, дай передохнуть… — взмолился один из отставших, парень с серым землистым лицом, на котором уже можно было заметить свежие оспины.

— Иди уже, — устало вздохнул капрал. — Вон, за мостом отдохнёшь.

Парень сделал ещё несколько шагов, всхлипнул как-то и рухнул в грязь, на колени. Остальные рядом с ним встали, пошатываясь от усталости.

Капрал постоял, глядя на них со вселенской тоской во взгляде, провёл рукой по лицу.

— Ну несите его тогда, — пожал он плечами. — Некогда рассиживаться.

— Дядька Семён… — выдохнули его подчинённые.

— Неясно я сказал? — рыкнул капрал. — Вон, троицкие уже пялятся. Шагом марш.

Упавшего кое-как подняли, взяли под руки, поволокли к мосту. По щекам больного стекали слёзы, а капрал пробормотал что-то себе под нос и погнал их дальше. В самую густую толпу на дороге только что внесли заразного.

Я отвернулся и пошёл к переправе, считать своих, чувствуя, какими тяжёлыми стали вдруг капральские галуны.

Пруссия оставалась позади, и уходящая армия оставляла за собой выжженную землю. Даже этот злосчастный мост порубили топорами, несмотря на то, что вскоре нам придётся возвращаться той же дорогой.

Никто попросту не верил в наше скорое возвращение. А я, как обычно, помалкивал. Шутил иногда, что ещё немного, и пойдём брать Берлин, но для всех вокруг это воспринималось как обычная солдатская шутка.

Отступление выходило тяжёлым, в разы тяжелее, чем любой из наших прежних маршей. Даже не из-за оспы или немецких гусар на хвосте. Боевой дух упал настолько, что порой казалось, что под Гросс-Егерсдорфом разбили нас, а не пруссаков. Солдаты еле брели по раскисшим от осенних дождей дорогам, периодически дезертировали, лошади падали от недостатка фуража и нам приходилось бросать часть обозов. Короче говоря, фельдмаршала Апраксина поминали такими словами, что даже у меня, наизусть знающего большой и малый петровские загибы, порой алели уши.

А в таких условиях командовать капральством оказалось гораздо труднее, чем я ожидал. Когда солдат знает свой манёвр, знает, куда и зачем идёт и за что сражается, его не нужно подгонять, ему нужно только указать цель, повести за собой. А когда вся армия пытается понять, что происходит, а дисциплина трещит по швам, любой приказ вызывает вполне понятное сопротивление.

Ещё и эта проклятая оспа. Говорили, что в других полках к ней добавилась ещё и дизентерия, но Троицкий полк эта зараза обошла стороной, и я чувствовал некоторую гордость за то, что имел к этому самое прямое отношение.

А вот от оспы я никого защитить не мог, и защититься сам — тоже. Единственное, что я мог сделать в данной ситуации — максимально сократить контакты с больными. Самоизоляция, насколько это возможно в действующей армии на марше.

На плече у меня был шрам от прививки, но это был шрам от БЦЖ, а не от оспы. В детстве я болел ветрянкой, но и это защиты от натуральной оспы не даёт, вирус-то совсем другой. Историю о том, как победили эту болезнь, я более-менее знал, в общих чертах. Прививали себе коровью оспу, втирали в ранки гной от заболевших в лёгкой форме, и тому подобное, но и это мне недоступно сейчас, на марше, пока мы целыми днями месим грязь башмаками, толкаем застрявшие обозы и