Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

Потом она взяла из ниши у очага домашние образы — богов дома, глиняных, в высоких рогатых шапках, в каких лепят Ануннаков от Харрана до Ура, — и уложила их на постель в ряд, головами к изголовью.

Коз в тот вечер резали, и печень лежала отдельно, в миске. Так её откладывают в царском доме — как в Шинаре, где жрецы читают по печени жертвы волю Шамаша и Адада. В наших ларях, рядом с табличками дома Фарры, лежат глиняные печени из Ура, города Нанны, расчерченные на поля; я их видел, а читать не умею. В дом Саула этот обычай пришёл вместе с царством, которое просили как у всех народов: там, откуда Ануннаки ушли, по печени читают то, чего они больше не говорят сами. Мелхола взяла печень не для гадания. Она положила её в изголовье и натянула сверху край одежды. Печень была ещё тёплая и тёмно-рыжая, и в полутьме из-под края она темнела, как волосы спящего, — а волосы у Давида рыжие.

Утром посланные постучали. Мелхола вышла к ним на порог и сказала, что он болен. Из дверей была видна постель, укрытый с головой человек и рыжее у изголовья. Входить они не стали. Царь, услышав, велел принести Давида к нему прямо на постели — чтобы убить у себя.

Во второй раз посланные пришли уже с царским словом, и старший откинул одежду. Под ней лежали боги дома, а в изголовье — козья печень. Служанка говорила, что старший отдёрнул руку, как от огня, и никто не засмеялся.

Мелхолу привели к отцу. Царь спросил, зачем дочь обманула его и выпустила его врага. Она ответила, что муж грозил ей: отпусти, или убью. Служанка стояла у неё за спиной: у окна Давид не сказал ничего подобного, он там вообще не сказал ни слова. Вину Мелхола переложила на того, до кого отцу было уже не дотянуться. Ушёл он, а перед отцом за пустую постель стояла она.

Давид пришёл к Самуилу в Армафем и рассказал ему всё, что сделал ему Саул, — от песни до окна. Вдвоём они поднялись в Наваф на Раме. Армафем — город; Рама — гребень над ним; Наваф — двор на гребне, где живут ученики Самуила. Что было в Навафе, я знаю от отрока с ключом, того, что отворяет Самуилу ворота: наверху он таскал ученикам воду от колодца Сефи. Отец послал меня в Армафем, пока слова свежие, и я пришёл туда, когда царь уже спустился вниз.

Царю донесли, где Давид, и он послал людей взять его. Они пришли с верёвками. Во дворе в тот час пророчествовали ученики: так это у нас зовут, а со стороны похоже на песню без лада, которую каждый поёт своими словами и потом их не помнит. Самуил стоял над ними, как старший стоит над молотильщиками на гумне, — сам не пел, смотрел. Дух нашёл на посланных у ворот, и они запели со всеми. Царь послал других — запели и те. Послал третьих — и третьи. К вечеру на воротах Навафа висели верёвки всех трёх посылов, и никто из их хозяев не помнил, зачем их нёс.

Тогда царь в ярости пошёл сам. Армафем он прошёл не останавливаясь и у большого колодца при гумне Сефи, на подъёме к гребню, спросил, где Самуил и Давид. Спросил он отрока с ключом: тот поил там мула. Отрок ответил правду — в Навафе, на Раме. Прятать их ему никто не велел, а царя так близко он не видел ни разу. Потом пошёл следом, поодаль, и слышал, как голос, что спрашивал у колодца про Давида, на подъёме стал другим. Так, пророчествуя всю дорогу, царь и вошёл во двор. Там он снял с себя одежды, пророчествовал перед учениками, упал и пролежал без одежд весь тот день и всю ночь. Самуил к нему не вышел. Одежды царя отрок подобрал и повесил на ворота, рядом с верёвками.

Ночью, когда я пришёл, отрок повёл меня на гребень, к воротам Навафа. Во дворе было тихо, ворота стояли пустые. Я пересчитал огни постов Командования и сверил с палкой: четыре огня — четыре черты на торце, те, что я вырезал над лощиной. Посты стояли, где стояли. Огонь одного поста горит прямо над Навафом, если смотреть от его ворот, а снизу, из Армафема, его не видно. Что находит на людей в этом дворе, я не знаю. Огонь и двор я записал, а черты между ними не провёл.

Поговорка пошла отсюда во второй раз: неужели и Саул во пророках? В первый раз это спросили у холма Божия, в день трёх примет; тот день записал мой отец. Когда я вернулся и рассказал ему, он ответил, что эту поговорку однажды уже записал, а теперь пусть пишу я. У колодцев одни говорят, что она родилась там, другие — что здесь. Я знаю оба её рождения, и оба верны.

Одно отрок сказал мне уже у ворот Армафема, на прощанье. Пока царь лежал во дворе, Давид ушёл из Навафа: ночью, ещё до света, он спустился по другому склону — к Гаваа, откуда пришёл царь и где остался Ионафан.

Из Навафа Давид ушёл той же ночью, пока Саул лежал там на полу среди учеников, и пошёл не в горы и не домой, в Вифлеем, а в Гаваа — в город царя, к царскому сыну. Шёл он межами, без дорог, обходя сёла, где на него лаяли собаки. Месяц был на исходе, луна в те ночи уже не всходила, и темнота была ему на руку. К Гаваа он вышел перед светом и в город не вошёл. Под стеной, в скале, вырублена давильня, мимо которой Ионафан каждое утро спускался к своему полю; Давид сел ждать в самом чане, где топчут виноград, и поднялся оттуда, как из ямы, когда на тропе послышались шаги. Ионафан узнал его не сразу: Давид был в пыли до пояса, руки ободраны колючкой, а глаза блестели, как у того, кто бежал всю ночь и ещё не понял, что добежал. Ионафан сел рядом с ним на край чана.

Что было между ними в эти три дня, я записал с уст Ионафана: он пришёл потом к нам в