Порт-Артур. Лейтенант - Левиафан Кейн

— А скажите, лейтенант… вот это ваше учение с сетями. Сами додумались или подсказал кто?

— Старший офицер разрешил, командир одобрил, — ответил я. — Флот, ваше высокоблагородие, дело артельное.

— Артельное, — повторил флаг-капитан со вкусом и посмотрел на меня так, как смотрят на лотерейный билет с оторванным углом. — Ну-ну. Идите, артельщик.

Я уже понял эту механику: подписи на предписании было две, но содержание у предписания было одно, и ждало оно меня дальше по коридору.

* * *

Ставров занимал в штабе наместника угловую комнату — не кабинет, комнату, но угловую, с двумя окнами. Расположение этой комнаты говорило о её хозяине больше любой таблички. До двери наместника отсюда было двадцать шагов, и все двадцать по ковру.

— Андрей Николаевич. — Он поднялся навстречу, чего я не ждал. — Благодарю, что нашли время. Понимаю — третий день войны, у строевых офицеров его нет. Тем ценнее.

Перчаток в этот раз не было. Был чай — настоящий, с лимоном, в подстаканниках, — и был Ставров, который наливал его сам. Эта домашность была пристрелкой, и мы оба это знали.

Выглядел он, к слову, превосходно — куда лучше, чем при мирной жизни. Война шла Ставрову, как иным идёт траур: подбирала, подтягивала, придавала значительности. По коридорам штаба болтались люди с серыми лицами и красными глазами; Аркадий Петрович был свеж, выбрит до синевы и распространял вокруг себя спокойствие человека, чьи акции растут на любом рынке.

— Я читал ваше донесение о ночи на двадцать седьмое, — начал он, когда я отпил положенный глоток. — И донесение о бое двадцать седьмого. И, разумеется, я помню нашу беседу у орудия. Помните, что я вам говорил? Про правых раньше времени?

— Дословно, Аркадий Петрович.

— Так вот, я ошибся. — Он сказал это легко, без видимого усилия, и я впервые подумал, что он сильнее, чем я считал: люди его породы признают ошибки только тогда, когда покупают этим что-то подороже. — Вы оказались правы вовремя. Редчайший случай. Война началась через четыре дня после того, как ваши тревоги стали циркуляром, и через три — после того, как ваша сеть встала за борт. Будь вы правы на месяц раньше — вас бы съели. На месяц позже про вас бы забыли. А так… — он развёл руками, и жест вышел почти искренний, — так вы теперь самый осведомлённый лейтенант на этом театре. И у меня к вам дело.

Он сел напротив. Дальше он говорил минуты три, без пауз, как читают заранее написанное, — и это, я полагал, было заранее написано.

Смысл сводился к простому. При морском штабе наместника создаётся — уже создано, бумага подписана — отделение для сбора и разработки сведений о военных действиях: сводки, анализ, доклады наверх. Заводили его при наместнике и подчёркнуто помимо штаба командующего: адмиралу Алексееву нужна была своя, отдельная картина войны — не та, что докладывал флагман, который эту войну вёл. В этом, я понял сразу, и была половина смысла затеи — не столько знать, сколько знать помимо командующего. Делу нужны офицеры, умеющие, как он выразился, «читать войну до того, как она написана набело». Лейтенант Маринин с его «арифметикой» нужен этому делу, как никто. Должность — обер-офицера для поручений; производство в следующий чин — вопрос полугода; доступ — к данным, о которых строевой офицер может только мечтать; и влияние — настоящее, не палубное: бумаги отделения будет читать наместник, а через него Петербург. Жалованье, квартира в Новом городе, вестовой — об этом он упомянул скороговоркой, в самом конце, как упоминают мелочь, и правильно сделал: мелочью оно и было рядом с главным товаром, а главным товаром был доступ.

— Вы ведь этого хотели, — закончил он. — Я читал все ваши рапорты, Андрей Николаевич. Все до одного. Вы три месяца пытались докричаться наверх через головы — и каждый раз бумага умирала на втором этаже. Я предлагаю вам кабинет на верхнем. Кричать больше не придётся: достаточно будет говорить. Тихо. Рядом с ухом.

Он замолчал и стал ждать, и чай в его подстаканнике остывал с той же скоростью, что и в моём.

За окнами его угловой комнаты лежал рейд — оба окна выходили на гавань, и я готов был спорить на годовое жалованье, что комнату он выбирал в том числе за этот вид: хозяйство, которое он обсчитывал, стояло у него перед глазами в натуральную величину. С такого расстояния не видно ни заплат на бортах, ни лиц на палубах. С такого расстояния флот — это тоннаж и вымпелы. Удобная дистанция для незаменимости.

Худшее, что я мог сделать, — ответить быстро. Поэтому я молчал и думал, и думал я о том, что предложение настоящее. Ему в самом деле нужен ручной пророк. Война началась, его «папка прозорливца» лежала наверху стопки, и владелец персонального оракула в этой новой конфигурации становился незаменимым человеком — при любом командующем, при любом исходе кампании. Исходы Ставрова не интересовали. Его интересовала незаменимость.

И самое подлое — он не лгал. Кабинет рядом с ухом наместника мог сделать для этой войны больше, чем десять миноносцев. На бумаге. В мире, где бумаги исполняются.

И была у этой медали оборотная сторона, о которой Ставров благоразумно молчал. Тот же наместничий вес, каким он меня приманивал, работал и против меня. Вздумай кто из строевого начальства вытащить меня наверх через его голову — это вышло бы щелчком наместнику, а лезть в застарелую тёрку Алексеева с командующим из-за одного лейтенанта не станет ни один разумный адмирал. Меня можно было либо взять к Ставрову, либо оставить Ставрову. Третьего он мне почти не оставлял — и это, надо полагать, тоже было посчитано заранее.

— Подождите отказываться, — сказал он, не дав мне открыть рта, и я рот закрыл. Торг пошёл всерьёз. — Я знаю, что вы скажете. Строевой офицер, место в строю, война. Слышал тысячу раз, от людей похуже вас. Так вот, забудьте на минуту катехизис и посчитайте — вы же любите считать. На палубе вы спасаете десятки. Сотню, если повезёт. Одна правильная бумага наверху спасает тысячи. Вы три месяца бились за то, чтобы вас читали, — я предлагаю гарантию чтения. Где арифметика вашего отказа?

Арифметика отказа у меня была, и я выкладывал её не торопясь,