Код «Бинома» - Дмитрий Штиль

— И условие существования этого кластера — тишина, — подытожил Серов. — Полная, абсолютная тишина. Для всего мира БН-800 — это обычная «электричка».

Громов опустил голову. Его плечи поникли. Из триумфатора он снова превратился в пленника обстоятельств. В комнате повисла тяжелая пауза. Слышно было только, как тикают настенные часы — старые, с маятником. Тик-так. Тик-так. Время уходило, забирая с собой надежды на признание.

Вдруг Громов поднял голову. В его взгляде больше не было гордыни творца. Там была тоска. Простая, человеческая, от которой щемило сердце даже у меня, видавшего виды оперативника.

— Юрий Петрович, — голос его дрогнул. — Я всё понимаю. Государственные интересы, тайна, безопасность… Я солдат науки, я понимаю.

Он сглотнул, собираясь с духом.

— Но ведь запуск… Это же веха. Это черта. Я сделал всё, что вы просили. Я работал в подвале, я не видел солнца, я отдал этому реактору всего себя. Без остатка.

Серов насторожился. Он знал этот тон. Тон человека, который сейчас попросит невозможного.

— Что вы хотите, Александр Николаевич? Орден? Дачу в Крыму? Спецпаек?

— Нет! — Громов вскочил, и стул с грохотом отлетел назад. — К черту ваши ордена! К черту премии! Мне не нужны деньги, мне не нужна слава! Пусть я буду мертв для всего мира, плевать!

Он подошел к Серову вплотную. Его руки тряслись.

— Я хочу увидеть их.

— Кого? — тихо спросил Серов, хотя ответ знал заранее.

— Жену. Сына. Внуков. — Громов произносил эти слова как молитву. — Я не видел их больше года, Юрий Петрович! Я знаю, что они живы, вы показывали мне фотографии. Но фотографии не пахнут! Фотографии не смеются!

Громов схватился за лацканы пиджака подполковника. Это было грубым нарушением дистанции, но Серов не отстранился.

— Вы же живой человек, Юрий Петрович… Вы же не машина. Я прошу вас. Умоляю. Один раз. Пять минут. Издалека. Как угодно!

В его глазах стояли слезы. Не скупые мужские, а настоящие слезы отчаяния.

— Мне нужно просто знать, что они… что я могу их коснуться. Или хотя бы увидеть не на бумаге.

Я смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри меня шевельнулось что-то давно забытое. И сам хотел, чтобы я из прошлой жизни, Максим Громов, вновь обрел отца.

Серов молчал. Он смотрел в покрасневшие глаза академика, и я видел, как в его голове крутятся жернова оценки рисков. Инструкция гласила: «Изоляция объекта абсолютная».

Серов аккуратно, но неумолимо разжал пальцы Громова, держащие его пиджак.

— Александр Николаевич, успокойтесь.

— Я не могу успокоиться! — выдохнул Громов, отступая. — Я не железный! Реактор железный, а я — нет!

Он рухнул обратно в кресло и закрыл лицо руками.

— Господи… За что мне этот талант, если он отнимает всё, что я люблю?

Серов медленно налил себе коньяка. Выпил. Потом посмотрел на меня. В его взгляде я прочитал немой вопрос. «Что скажешь, Витя?».

Я чуть заметно кивнул.

Риск был. Огромный риск. Если жена Громова увидит его, если у нее сдадут нервы, если она проговорится кому-то… Цепочка может потянуться в Москву, а оттуда — за океан.

Но отказывать сейчас было нельзя. Громов был на грани срыва. А нервный срыв главного конструктора накануне пуска реактора — это катастрофа похуже шпионского скандала.

Да и по-человечески… Он заслужил.

Серов глубоко вздохнул, принимая решение.

— Александр Николаевич.

Громов не убрал рук от лица, только плечи его вздрогнули.

— Посмотрите на меня.

Ученый медленно поднял голову. В его глазах не было надежды, только бесконечная усталость.

— Мы не можем раскрывать замысел операции, — голос Серова был твердым, но в нем появились теплые нотки. — Мы не можем позволить вам прийти домой, сесть за стол и пить чай с вареньем. Это исключено. Слишком велик риск. Если американцы узнают, что вы живы — они не остановятся. И под ударом будете не только вы, но и ваша семья. Вы этого хотите?

— Нет, — прошептал Громов. — Конечно, нет.

— Но… — Серов сделал паузу. — Вы правы. Требовать от человека стать машиной мы не имеем права. Вы сделали для Родины больше, чем кто-либо.

Серов встал, прошел по комнате и остановился у окна, за которым сгущались сумерки закрытого города.

— После пуска. Когда реактор выйдет на проектную мощность. Когда мы убедимся, что ОГАС держит нагрузку.

Он обернулся и посмотрел Громову прямо в глаза.

— Я что-нибудь придумаю.

Громов замер, боясь поверить.

— Правда?

— Я не даю пустых обещаний, Александр Николаевич. Офицерское слово.

Лицо ученого начало меняться. Морщины словно разгладились, в глазах снова затеплилась жизнь. Это была не та яростная эйфория творца, что пять минут назад. Это была тихая, светлая радость узника, увидевшего в щель кусочек неба.

— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, Юра.

— Рано благодарить, — буркнул Серов, возвращаясь к маске сурового чекиста. — Сначала дело. Реактор должен заработать как часы.

— Заработает! — Громов вскочил, энергия снова била из него ключом. — Я головой ручаюсь! Там каждый шов проверен! Там физика идеальная!

— Вот и отлично.

Серов посмотрел на часы.

— Поздно уже. Вам, Александр Николаевич, отдыхать надо.

Мы вышли в прихожую. Громов провожал нас, и я видел, что он уже не здесь, не в этой квартире. Он мыслями был там, на станции, и одновременно — где-то в Москве, рядом со своей семьей.

Надежда — отличный стабилизатор. Работает куда надежнее борных поглотителей.

Кабинет полковника Заварзина, начальника отдела КГБ Свердловска-46, был точной копией кабинета Зуева на Лубянке, только вид за окном был другой — сосны вместо площади Дзержинского. Та же зелёная лампа, те же телефоны правительственной связи, тот же запах «Герцеговины Флор» и крепкого чая.

Заварзин, мужчина из уральского гранита, листал мое досье на группу внедрения.

Серов сидел рядом, помешивая ложечкой чай в подстаканнике. Звон серебра о стекло был единственным звуком в кабинете.

— По Волкову, — я нарушил молчание. — Предлагаю перевести наблюдение из режима «пассивный контроль» в режим «плотная опека».

Заварзин поднял на меня взгляд.

— Основания? Он что, пытался выйти на связь? Искал контакты?

— Нет.

— Может, саботировал настройку оборудования?

— Нет. Работает как проклятый. Стойки смонтированы, тесты проходят штатно.

— Тогда в чем