Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов

Пена вскипела сразу. Бурно, белой шапкой, с шипением, какое в жуткой тишине вагона расслышали все до единого. Поднялась, вспухла, поползла по сукну. Кровь. Свежая, не отмытая, теплая еще недавно. На грязи так не бывает. Я капнул второй раз, выше, на грудь, по борту, и там тоже вскипело, зашипело, побежало белым.

В фиолетовом свете лицо коренастого сделалось страшным. Он все понял. Понял, что означает пена эта на его шинели, и что все вокруг ее видят. Глаза метнулись к двери, к задвинутой наглухо двери. Скулы свело, губы поехали. И тогда, не сказав ни слова, он кинулся на меня.

* * *

Без крика. Молча. Из-за этого, в полной темноте, в адском свете ультрафиолетовой лампы это выглядело совсем страшно. Лицо у него стало не злое даже, а пустое. Зомби просто. Задушить меня, что ли, решил. Лампа в моей руке мотнулась, лиловый луч черканул по потолку. Она была в правой руке, то есть левая оказалась свободна.

Бить пришлось, не раздумывая. На размышления времени не было. Я качнулся вправо, уклонившись от его руки, и встретил его коротким левым в челюсть, снизу-сбоку, все по классике.

Ave, левый хук.

Кулак вошел хорошо, в челюсть. Голова у солдата дернулась, ноги подломились, и он сел, потом завалился набок, на мокрые доски.

Добрым словом и левым хуком можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом, подумалось мне. Перефразировал немного великого классика.

Кто-то наконец догадался зажечь фонарь, и теплушку залило обычным желтым светом. Лиловая лампа в моей руке теперь не нужна. Получивший в челюсть убийца оказался крепким, еще не успел упасть, а уже начал вставать, но на него накинулись со всех сторон. Жандарм, унтер, и свои же солдаты наперебой, будто только и ждали отмашки. Навалились, заломили руки, придавили коленом спину. Кто-то кричал «сильнее держи», кто-то, наоборот, говорил, что надо аккуратнее, чтоб не задушить. Связали ремнями и веревками, жандармы еще и наручники надели. Теперь человек лежал, отвернув лицо к стене, и молчал.

— Вещи его где, — сказал жандарм, отдуваясь. — Мешок, скатка, что там еще.

Принесли. Вытрясли прямо на доски, при всех. Портянки, ложка, кисет, прочее барахло. А на самом дне, завернутый в тряпку, лежал кожаный кошель. Тугой, увесистый по виду. Хотел, наверное, спрятать куда подальше, да не успел. Жандарм раскрыл его, заглянул, присвистнул и высыпал на ладонь горсть серебра и смятые бумажки.

— Кошель убитого, — сказал унтер глухо. — И его деньги.

Стало тихо. Все и так все поняли, что к чему, а тут еще и новые доказательства. Есть смысл о чем-то разговаривать с убийцей?

Суворин все же решил поговорить. Прошел вперед, присел над связанным на корточки, заглянул ему в лицо.

— Ну. Рассказывай, как было. Сам признаешься, легче будет, на суде зачтется.

Тот не ответил. Даже не пошевелился. Смотрел в стену, как смотрят, когда внутри уже все решено.

— Ты что, языка лишился? — Суворин повысил голос. — Спрашиваю, как убил.

Молчание. Жандарм шагнул к начальнику эшелона.

— Оставьте, ваше высокоблагородие. Чего вы из него тянете. И так все ясно как день. Кошель при нем, кровь на шинели, ротный деньги опознал… да их тут все опознают. Молчит и пусть молчит, его право. Он теперь до самого следователя ни слова не скажет, я эту породу знаю. А и скажет, так наврет. Ничего он к делу не прибавит, кроме вранья.

Суворин постоял еще, глядя на упрямый затылок, потом поднялся, держась за поясницу.

— Понятно.

Связанного подняли, поставили на ноги, повели к выходу. В дверях он на секунду уперся, обернулся и нашел глазами меня. Опять этот пустой взгляд. Я смотрел в ответ и думал, что он этим хочет сказать. Потом его пихнули в спину, и он вышел в начавшийся небольшой дождь.

А теперь дело за бумагами.

…В кабинете начальника станции Батраки горела керосиновая лампа под жестяным абажуром, и от нее по столу лежал желтый круг, а по углам копилась темнота. Народу набилось много. Суворин, Назимов, фон Зигель, я, старший жандарм с поезда, местный унтер из жандармского надзора, сам начальник станции, толстенький и заспанный, и при нем помощник, тощий, с чернильницей наготове. Тесно, накурено, кто-то один все распахивал форточку, кто-то другой тут же ее прикрывал.

Местный унтер взял дело в свои руки. Разбирался, похоже. С опытом. Наверное, работал раньше в сыскной полиции или в чем-то таком. Не просто ходил по полустанкам.

Он расстегнул ворот, сел к столу боком и начал диктовать.

— Пишите. Акт дознания. Сего числа, на станции Батраки Самаро-Златоустовской дороги, при следовании воинского эшелона номер… номер потом проставите… обнаружен труп нижнего чина, такой-то роты. Признаки насильственной смерти. Дальше с новой строки.

Перо у помощника скрипело, цеплялось за бумагу, брызгало. Он макал часто, писал старательным писарским почерком. Фон Зигель сидел рядом и время от времени пытался поправлять. Ни в каком деле не обойтись без нашего профессора. Обязан подсказать. Наверное, если у кого-то в поезде случится роман, он во время любовных занятий неведомым образом окажется рядом, будет критиковать и подсказывать.

— Про метод обнаружения отдельным пунктом, — сказал Назимов и обернулся ко мне. — Вадим Александрович, как это обозначить, чтоб по-научному.

— Пишите так, — сказал я. — Поскольку на влажном сукне следы крови неразличимы простым глазом, зауряд-врач Дмитриев применил физико-химический способ обнаружения. Освещение ультрафиолетовым светом, при котором кровяные пятна поглощают лучи и выделяются темными, и реактивную пробу с перекисью водорода. На шинели обвиняемого обнаружены обширные следы, давшие при пробе вскипание.

— Вскипание, — повторил помощник, дописывая.

Оно самое. Хорошее слово, ученое. Дарю, можешь использовать в разговорах с женой. «Дорогая, перестань вскипать из-за мелочей».

— Пергидроль на крови пенится, — сказал я. — В крови есть особое начало, фермент, он перекись разлагает, и идет кислород пузырями. Чистая химия. На простой воде или на грязи не вспенится, а на крови да. Так и пишите — реакция положительная.

Дальше пошло проще. Записали показания ротного про кошель, который принадлежал убитому, это подтвердили еще несколько человек. Записали, что обвиняемый от дачи показаний отказался и хранил молчание. Кошель пересчитали при всех, переписали до