Присяга - Левиафан Кейн

— Что вы сделали?

— Я составил проект отношения к губернатору. Но при составлении усмотрел затруднение.

— Какое?

— Повелено приостановить взыскание до нового урожая. — Он говорил быстро, и было слышно, что он повторяет то, что успел передумать сто раз за эту ночь. — А продовольственные ссуды взыскиваются не по одному правилу, ваше величество. Есть ссуды из общеимперского продовольственного капитала, есть из губернского, есть выданные земством под обеспечение будущих сборов, и порядок отсрочки по ним разный, а по третьему разряду отсрочка вообще требует особого разрешения. В повелении разряд не указан.

— И что вы сделали?

— Я не мог исполнить наугад, ваше величество. Исполни я по всем трём разрядам — превысил бы повеление. Исполни по одному — не исполнил бы прочих. Посему тридцатого ноября я запросил разъяснения у Хозяйственного департамента, по принадлежности.

— И?

— Разъяснения ожидаю.

Тишина.

— Сколько обыкновенно идёт такое разъяснение?

— Как когда, ваше величество. Полагаю, недели три. Бывает и дольше.

— А бумага?

— Бумага лежит в столе до получения разъяснения. Иначе нельзя: без разъяснения исполнить невозможно, а вернуть неисполненной — значит доложить, что повеление государя неисполнимо. — Он смотрел на меня почти умоляюще. — Я не смел этого доложить, ваше величество.

Вот тут я его понял до конца, и мне стало холодно.

Он не струсил и не поленился. Получив бумагу, сразу сделал единственное разумное: запросил разъяснение.

Я не знал, что продовольственные ссуды делятся на три разряда и для каждого действует свой порядок отсрочки. Маленький чиновник в потёртом вицмундире знал это прекрасно — двадцать лет только ими и занимался. Ошибку в высочайшем повелении он увидел сразу, но указать на неё государю не посмел. Поэтому отправил запрос в надлежащий департамент и стал ждать.

И покуда он ждёт, соблюдая всё, что предписано, в Бузулукском уезде описывают и назначают к торгам лошадей.

— Никанор Ильич.

Бельский молчал дольше всех — не оттого, что подбирал слова, а оттого, что взвешивал, стоит ли их говорить.

— Мне добавить нечего, ваше величество, — сказал он наконец. — Пётр Львович доложил точно. Аверкий Гаврилович поступил по правилу. Я подписал бы то же самое.

— То есть все правы.

— Все правы, ваше величество.

— И моё повеление не исполнено.

— И повеление вашего величества не исполнено.

Он сказал это ровно и спокойно, и в этом спокойствии не было ни дерзости, ни оправдания.

— Как это может быть?

— Так и может. — Он поднял тяжёлые веки. — Дозволено будет сказать прямо?

— Дозволено.

— Порядок требует, чтобы всякая бумага шла по принадлежности. Если принадлежность неясна, никто не подпишет её без разъяснения: ошибись он — с него же и взыщут. Поэтому бумага лежит, пока не станет ненужной. Каждый исполнил своё, а брать на себя чужое не обязан. Ваш родитель это знал.

— И что делал?

— Ничего, ваше величество. Полагал, что перемены обойдутся дороже.

Это было хуже саботажа: саботажника можно найти, а здесь виновных не было. Один безукоризненно вёл журналы, другой обнаружил мою ошибку, третий сказал неприятную правду. Замени я их самыми преданными людьми, через месяц те поступили бы точно так же — и были бы совершенно правы.

Дело было не в них.

* * *

Я встал и прошёл к окну. Потом вернулся.

— Аверкий Гаврилович. Вы усмотрели в моей бумаге ошибку и не посмели о ней доложить. Отчего?

— Не по чину, ваше величество.

— Значит, по чину было дать продать лошадей, а сказать мне, что я ошибся, — не по чину.

Мышецкий молчал. Палец с чернильным пятном он прижал к шву так, что побелел ноготь.

— С завтрашнего дня будет по чину.

Он поднял голову, и на лице у него было написано, что он ослышался.

— Вы переходите в мою канцелярию. С первого января, жалованье прежнее, чин остаётся ваш. Всякое моё распоряжение до отправки читаете первым. Нашли невозможное — пишете прямо мне, на одну страницу, минуя отделение и департамент.

Тишина в кабинете сделалась другого качества.

Кондырев глядел в стену над моей головой, как глядят на смотру. Бельский поднял тяжёлые веки и стал разглядывать столоначальника — так разглядывают предмет, которого вчера в комнате не было.

— Ваше величество, — выговорил Мышецкий, — я двадцать один год при столе.

— Оттого и беру. Вы единственный в этой комнате, кто прочёл мою бумагу как исполнитель, а не как верноподданный. И всё, что вы за это получили, — три недели ожидания в столе и одиннадцать лошадей под описью.

— Я не смею спросить…

— Спрашивайте.

— Ежели невозможное окажется в бумаге, которую ваше величество писали своею рукой?

— Своею рукой я её и писал. Ту самую.

Он посмотрел на меня, и за весь этот час это был единственный раз, когда он не боялся.

Я сел и придвинул бумагу.

— Записывайте. Отныне и впредь.

Секретарь взялся за перо.

— Первое. Всякое высочайшее повеление имеет срок исполнения. Нет срока — ставится сорок дней со дня подписания. Второе. Всякое повеление имеет одно имя: лицо, отвечающее за исполнение лично, а не установление. Имя вносится в тетрадь при получении. Третье. Запрос разъяснения не останавливает течение срока. Пока разъяснение идёт, исполняется в той части, которая сомнения не вызывает.

Я поднял голову.

— Четвёртое, и оно главное. О всяком затруднении, делающем исполнение невозможным, докладывается мне напрямую, письмом на одну страницу, в трёхдневный срок, кем угодно, какого бы чина он ни был. Не через отделение и департамент. Мне.

Кондырев шевельнулся:

— Ваше величество, Аверкий Гаврилович отныне при вашей канцелярии, это дело особое. Но столоначальник в губернии права обращаться к государю не имеет.

— Имеет с сегодняшнего дня. Пункт пятый: за такой доклад никто не может быть ни наказан, ни перемещён по службе. За молчание — может.

Я протянул лист Мышецкому.

— Начинайте службу. Получите эти пять пунктов как новое повеление и найдите в них препятствие.

— Ваше величество, они совершенно ясны.

— Предыдущее тоже было ясно мне. Ищите.

Он взял лист, отошёл к краю стола и прочёл сначала как подданный — почтительно, соглашаясь с каждой строкой. Потом заставил себя прочесть иначе. Палец с чернильным пятном остановился на первом пункте.

— Сорок дней считать календарными или присутственными?

Я посмотрел на Бельского.

— Вот вам первая лошадь.

Уже первый