Царь. Книга 1 - Этзель Аттилах

Я открыл рот и заговорил.

Голос вырвался из груди не детским писком, не тонким надломленным звуком, а низким, гулким, наполненным такой силой, что первые ряды толпы инстинктивно отшатнулись. Слова полетели над площадью, ударились о стены собора, отразились эхом, понеслись дальше.

— Да отсохнет язык у злословящего на сородственников государя!

Толпа замерла. Замерла мгновенно, словно время остановилось, словно все разом превратились в каменные изваяния. Даже птицы перестали кричать, даже ветер стих. Тишина была такой плотной и густой, что казалось — можно было взять её руками, потрогать, ощутить её вес и текстуру.

Я почувствовал момент. Тот самый критический момент, когда толпа балансирует на грани — либо поверит, либо засмеёт, либо растерзает, либо падёт на колени. Сейчас решалось всё.

Я сделал ещё один глубокий вдох, ещё сильнее, ещё полнее, заполняя лёгкие до самого дна.

— Да будет так, пока не решу иначе!

И в этот момент я вторгся в энергетические потоки.

Я не знал точно, как это работает — не было у меня в прожитых жизнях китайских даосских магов или тибетских тулку, способных творить настоящие чудеса. Но я помнил йогов, факиров, православных подвижников — тех, кто умел управлять теми невидимыми силами, что циркулируют в теле и вокруг него. Помнил, как это ощущается — прана, ци, благодать, жизненная энергия. Называй как хочешь, суть одна.

Я представил поток — невидимый, но ощутимый, как электрический ток, как магнитное поле. Он шёл от меня, от солнечного сплетения, тянулся через пространство, через воздух, искал цель. Вот он! Тучков-Морозов стоял слева от меня, в первом ряду бояр, с надменным лицом наблюдал за мной.

Я направил поток на него. Не зная точно, что делаю, действуя интуитивно, на ощупь, вспоминая обрывки техник из десятков разных жизней. Визуализировал, как энергия врезается в его горло, в гортань, в голосовые связки, блокирует их, пережимает, как рука сжимает трахею.

Тучков-Морозов дёрнулся. Схватился за горло обеими руками, пальцы вцепились в кожу, скребли, рвали ворот кафтана. Рот открылся широко, в немом крике, губы задвигались, пытаясь что-то сказать, но не вышло ни звука. Только хрип, бульканье, сдавленное мычание.

Лицо его налилось кровью, стало красным, потом багровым, потом почти фиолетовым. Глаза вылезли из орбит, белки налились кровью, вены на шее вздулись толстыми верёвками. Он упал на колени, продолжая скрести горло, продолжая дёргаться в судорогах, продолжая пытаться закричать.

Бояре вокруг него шарахнулись в стороны, расступились, образовали полукруг. Кто-то перекрестился широким жестом, кто-то прошептал молитву, кто-то просто смотрел с вытаращенными глазами, не веря увиденному.

Народ на площади ахнул — один общий, протяжный вздох, как волна прокатилась по толпе. Потом — тишина. Ещё более густая, ещё более давящая.

Я стоял неподвижно, держа правую руку поднятой, словно благословляя или проклиная. Лицо моё оставалось спокойным, бесстрастным, как лик святого на иконе. Внутри же я лихорадочно контролировал поток, не давая ему оборваться, не давая ослабнуть. Сердце бешено колотилось — адреналин хлестал по венам, разгонял кровь, но я держал его под контролем, не давал телу сорваться в панику.

Работает. Работает! Я не знал, как именно, но это работало. Закрепив результат я отпустил опекуна, который теперь не сможет говорить, если я не решу исправить то, что натворил.

Повернулся к брату. Юрий сидел на руках у своей няньки — пятилетний мальчик с непонимающим взглядом и широко открытыми глазами, смотрел на меня, на дёргающегося Тучкова, на замершую толпу. Он ничего не понимал из происходящего, но чувствовал — что-то важное, что-то страшное, что-то необратимое свершается прямо на его глазах.

Я подошёл и остановился прямо перед ним, посмотрел в глаза — карие, детские, испуганные.

— Брат мой, — сказал я торжественно, громко, чтобы слышала вся площадь, — в час горя нашего, Господь не оставил сирот в своей милости!

Я перекрестился двумя перстами — медленно, широко, выдерживая каждое движение. Потом перекрестил брата — положил ладонь ему на лоб, провёл крест в воздухе.

Контакт установился мгновенно. Я почувствовал его тело через прикосновение — маленькое, тёплое, живое. Почувствовал биение его сердца, пульсацию крови, движение энергии по меридианам. И почувствовал блок — в ушах, в слуховых нервах. Что-то было не так, что-то мешало звуку доходить до мозга, обрабатываться его правильно.

Я не был врачом в этой жизни. Но я был врачом в десятках других — средневековым лекарем, армейским хирургом, земским фельдшером, современным терапевтом. Я помнил анатомию, физиологию, патологии. Помнил, как устроено ухо — наружное, среднее, внутреннее. Помнил, какие бывают причины глухоты — врождённые, приобретённые, механические, неврологические.

У Юрия была врождённая глухота — нервы повреждены, сигнал не проходит. Но не полностью. Частично. Можно было исправить, если знать как.

Я визуализировал поток энергии, направил его через ладонь в голову брата. Представил, как он течёт по черепу, проникает внутрь, добирается до слуховых нервов, обволакивает их, проникает в ткани. Представил, как повреждённые участки восстанавливаются, как нервные волокна регенерируют, как блокировка снимается.

Я не знал точно, что делаю. Действовал вслепую, на ощупь, на интуиции. Но я чувствовал изменения — почувствовал, как тело брата реагирует, как что-то внутри него сдвигается, меняется, исправляется.

Держал ладонь на его макушке минуту, может две. Толпа молчала, не дышала, смотрела. Бояре стояли, как истуканы, не смея пошевелиться. Тучков продолжал хрипеть на земле, но уже тише, слабее — то ли привыкал, то ли сдавался.

Потом я убрал руку. Посмотрел брату в глаза.

— Слышишь меня?

Юрий моргнул. Лицо его дрогнуло, изменилось — от непонимания к удивлению, от удивления к потрясению. Губы его задвигались беззвучно, потом раскрылись шире.

— Ум-гу, — прошептал он. Голос тихий, неуверенный. — Сл-сл-у-шу… слу-шу…

Нянька, державшая его на руках, ахнула. Руки её задрожали, чуть не выронила мальчика, но удержала. Слёзы потекли по её лицу ручьями, капали на плечи Юрия.

Площадь взорвалась.

Крик был таким громким, что заложило уши. Тысячи голосов слились в один протяжный вопль — восторга, ужаса, благоговения, страха. Люди падали на колени волнами, как колосья под ветром. Крестились, кланялись до земли, простирались ниц на камне, целовали землю.

— Чудо! Чудо Божье!

— Господь с нами! Государь наш помазанник Божий!

— Исцелил глухого! Слава Богу!