Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

Тогда заговорил Доик Сириянин. Он видел сына Иессея в Номве, у Авимелеха, сына Ахитова: жрец спрашивал о нём Бога, дал ему еды на дорогу и меч Голиафа иноплеменника. Доик не солгал ни словом. Он только не сказал, что жрец думал, будто служит царю.

Царь послал за Авимелехом и за всем домом его отца — за жрецами Номвы. Пришли все, в льняных ефодах: к царю идут в лучшем, а лучшего у жрецов нет. Скороход считал их, пока они поднимались на холм: скороходы считают всех, кто приходит к царю.

Царь говорил со жрецом, не называя его по имени, — сыном Ахитова: так он звал теперь всех, на кого гневался. Спросил, зачем они с сыном Иессея сговорились, зачем жрец дал ему хлеб и меч и спрашивал о нём Бога, чтобы тот встал на царя, как стоит теперь. Авимелех ответил правдой, и правда была против него. Кто из царских слуг верен так, как Давид, спросил он: царский зять, поставлен над всем, что царь велит, в царском доме его чтут. Спрашивать о нём Бога жрец начал не в тот день. Пусть царь не кладёт вины на раба своего и на дом его отца: раб его не знал об этом деле ничего — ни малого, ни большого.

Царь сказал, что Авимелех умрёт — он и весь дом его отца.

Скороходам он велел подойти и убить жрецов Господних: рука их с Давидом, они знали, что он бежит, и не открыли уха царю. Скороходы — это бегуны перед колесницей из права царя; колесницы у Саула нет, и бегают они перед ним пешими. Руки на жрецов Господних не поднял ни один. Тогда царь обернулся к Доику, и Доик повернулся к жрецам.

Триста пять мужей, носивших ефод, — это счёт скорохода, счёт на подъёме. Второй раз он не считал. Других счётов у меня нет. Потом Доик пошёл в Номву, и в городе жрецов не осталось живых — ни в домах, ни в хлевах. Больше я об этом не пишу.

Спасся один — Авиафар, сын Авимелеха. Отец оставил его в Номве при Шатре: кто-то должен был остаться. Когда на дороге показался Доик без жрецов, Авиафар снял с крюка ефод Шатра и ушёл через заднюю стену. Короб он не взял: одному его не унести, да и не о коробе он думал. Я его не виню.

Давида он нашёл в земле Иуды и рассказал ему, что царь убил жрецов Господних. Давид ответил: я знал. В тот день я видел у ворот Доика Сириянина и знал, что он донесёт. На мне души всего дома твоего отца. Оставайся со мной и не бойся: кто ищет моей жизни, ищет и твоей, а у меня ты будешь цел. Это слышали его люди и повторяли мне одинаково. «На мне», сказал он, — не на Доике и не на царе.

Две половины одной вещи, что стоят порознь с Авенезера, разошлись в тот месяц дальше, чем расходились когда-либо. Ефод Шатра ушёл на юг, к беглецу, в руках Авиафара. Наперсник остался у нас на холме, у отцовского изголовья. У царя с того дня не стало ефода, и долгие годы не было охоты посылать к нам за сгибом.

Весть о Номве принёс в Кариафиарим гаваонитянин. Гаваонитяне со дней Иисуса носят Шатру воду и дрова; на другой день они пришли в Номву с дровами, как приходили всегда, сложили дрова у ворот и взялись за другое. Я пришёл на третий день и в ворота не вошёл. Стоял на дороге, у сложенных дров, и ждал.

Короб вынес мне их старший, на двух руках, горелым боком от себя. Дом с ларями горел с одной стороны, с той, что к ветру, сказал он; Шатёр стоит, его не тронули; крюк у стены пустой. Я открыл короб тут же, на дороге. Таблички, лежавшие к огню, спеклись в один камень — серый, с чёрными жилами, гладкий, как кирпич, и ни одной черты на нём не прочесть. Лежавшие к стене уцелели; иные треснули, и, когда я их отделял, края уходили вместе с соседней глиной. У задней стенки солома была примята длинной полосой: там лежал меч.

Уцелевшее я потом переписал; где глина сгорела, а воск остался, — переписал с воска; где нет ни того ни другого, у меня в связке гладко. Людей, которые рассказывали мне в первый раз, я во второй не спрашивал; почему — сказано в табличке о лощине. Глину в Номву, за запор, отдал я сам. Запор держит от иноплеменников. От царя он не держит.

Через месяц гаваонитяне унесли Шатёр к себе, в Гаваон: нести его было больше некому. Несли водоносы, а не левиты, — левитов при нём не осталось. Весь тот месяц на стол в Шатре не клал хлеба никто. Пустой стол, как сказано Моисею, — знак, что хозяин ушёл или что о нём забыли. Которое из двух, я не знаю до сих пор.

Той осенью я поднялся на наш холм в первую ясную ночь и насчитал три огня постов Командования. Не было того, что стоял над дорогой в Силом. Я считал трижды и спустился за отцом. В темноте отец видит хуже меня, но на холм поднялся сам, держась за моё плечо, и три огня насчитал сам. Слова с постов о Номве не было ни накануне, ни после; человека в сером плаще не видели ни в Номве, ни в Гаваа, ни у нас.

На торце моей палки четыре черты — с ночи над лощиной. Срезать их я не стал, а три вырезал на другом торце. Отец взял палку, повертел — с одного конца четыре, с другого три — и сказал одно слово: Номва. На палке слов не режут; на краю дощечки, где у нас стоят огни, их не пишут тоже. Кладу его сюда.

Кеила стоит внизу, там, где горы Иуды сходят в низину; у землемеров Иисуса она записана Кеиламом. Это город с воротами и запорами, и за стену иноплеменники не лезли. Они приходили на тока под стеной в пору молотьбы, когда зерно уже обмолочено и лежит в ворохах,