1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

— Залесье.

— Военные есть?

— Нет, — Степаныч ответил без паузы, — Всех забрали, остались старики, бабы и дети.

Офицер что-то пометил на карте. Солдат снова заговорил:

— Партизан есть?

— Какие партизаны, — Степаныч чуть пожал плечами, — Откуда им взяться? Колхозники одни.

Офицер произнёс ещё несколько слов, солдат перевёл:

— Оружие сдать, завтра придут наши. Кто будет стрелять — расстрел. Кто будет прятать солдат — расстрел. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Степаныч, — Оружия у нас нет, кроме этой вот старушки, — он приподнял берданку.

Офицер что-то коротко бросил солдату, тот шагнул вперёд и протянул руку.

— Сдать, давай.

Степаныч не двинулся с места.

— Это охотничье ружьё, — произнёс он ровно, — Не военное, хозяйственное.

Переводчик что-то сказал офицеру, тот поморщился, снова заговорил, и в его голосе появились жёсткие, нетерпеливые нотки.

— Сдать, — повторил переводчик, — Приказ. Всё оружие сдать.

— Не отдам, — произнёс Степаныч так же спокойно, как говорят о погоде.

Я вжался в щель между досками, наблюдая. В груди натянулась тонкая струна напряжения. Видел, как офицер коротко кивнул двум солдатам, которые до этого оставались у мотоциклов. Те слезли, закинули автоматы за спину и неторопливо подошли к председателю.

Несмотря на ту уверенность, с которой держался председатель, я не сомневался, что справиться с фрицами у него не получится. О чем он вообще думал, выходя один против шестерых?

И я тоже хорош, надо было отговорить мужика так глупо рисковать своей жизнью. Он ведь воевал, значит знал, что в врагами народа нужно действовать по-другому, но нет, попёрся разговаривать.

Первый удар пришёлся Степанычу под рёбра, председатель не успел среагировать, даже берданку вскинуть не успел. Всё же травма, полученная на прошлой войне, дала о себе знать. Степаныч не упал, только согнулся, выпустив из рук винтовку. Второй солдат тут же подхватил её.

— Русская свинья, — произнёс переводчик почти без акцента, и в этой фразе не было ни злобы, ни ненависти, просто констатация факта.

Эта тварь не считала русских за людей, относясь к как к скотине.

Первый солдат ударил ещё раз, теперь по лицу, и Степаныч упал на одно колено. Я видел, как он попытался подняться и как его снова ударили, теперь сапогом, и председатель растянулся на земле.

Я не думал. Рука уже сама нашла нож в кармане, тот самый складной нож из жестяной коробки, прихваченный машинально из дома несколько часов назад, когда я ещё не знал, что он понадобится именно в это мгновение. Лезвие было коротковато для того, что я задумал, но это всё, что у меня было.

Открыл нож, сжал рукоять.

Вышел из сарая и тихонько пошёл вдоль плетня, пригибаясь, используя густую тень от яблонь и кустов бузины, что росли вдоль председательского двора. Ночь была тёплой, почти безлунной, только звёзды давали слабый рассеянный свет, которого хватало видеть силуэты, но не детали лиц.

Офицер стоял у переднего мотоцикла, склонившись над картой, рядом с ним находился переводчик. Два солдата расположились у второго мотоцикла, один сидел в коляске и поглядывал по сторонам, второй курил, облокотившись на руль. Ближайшие двое продолжали заниматься Степанычем, который попытался снова встать, но они не дали ему это сделать.

Я двигался медленно, выверяя каждый шаг, ставя ногу сначала на носок, потом перенося вес. Трава была мягкой, вечерняя роса приглушала звуки. Двадцать лет армейской выправки превращали это лёгкое тело в инструмент, о котором тот, кому оно принадлежало раньше, не мог даже догадываться.

До ближайшего немца оставалось метров восемь, когда с другой стороны улицы что-то мелькнуло в темноте.

Я замер.

Тёмная, грузная фигура выходила из-за угла кузницы, неторопливо и бесшумно.

Я сразу узнал Захарыча, а вот немцы его пока не видели.

Кузнец, держав руках охотничью двухстволку, зашёл с другой стороны, двигаясь параллельным курсом, и теперь мы с ним оказались по разные стороны от немецкой группы.

Офицер поднял голову от карты.

Один из солдат, тот, что курил у мотоцикла, что-то крикнул, указывая в сторону Захарыча. Офицер рявкнул приказ.

Переводчик крикнул по-русски:

— Стоять! Бросать ружьё!

Захарыч не бросил.

Офицер произнёс ещё одно слово, короткое и чёткое, как удар молотка.

Солдат, который мутузил Степаныча выпрямился, снял с плеча Mauser 98K и направил его в сторону председателя, который лежал на земле, опираясь на одну руку и тяжело дышал. Приклад лёг точно в плечо, голова чуть наклонилась к прицельной планке.

Времени не осталось.

Захарыч выстрелил первым.

Грохот двустволки разорвал тишину деревенской ночи, разбудил всех собак и нескольких куриц в ближайшем дворе. Солдат с Маузером дёрнулся, выстрелил, уже падая, и пуля ушла не туда, куда он целился, но и не совсем мимо.

Степаныч охнул и завалился полностью на бок.

Остальное произошло очень быстро.

Солдат с Маузером лежал и не двигался, заряд картечи с двенадцати метров не оставил ему шансов. Немцы развернулись на звук выстрела, а это были доли секунды, которые я и использовал.

Выскочил из тени и прыгнул на ближайшего сзади, левой рукой обхватив голову, правой проведя нож поперёк горла, резко и коротко, как учили. Мышцы шестнадцатилетнего тела справились. Солдат захрипел, ноги подломились, и я удержал его вес только секунду, потом опустил на землю.

Второй успел обернуться. Увидел меня, потянулся к винтовке.

Я бросил нож и сделал то, что умел лучше всего, захват за автоматный ремень, рывок на себя и одновременно удар коленом в пах, потом предплечьем по затылку. Немец упал лицом в траву и не поднялся.

Оставалось трое: офицер, переводчик и тот, что сидел в коляске.

Переводчик вскинул оружие, но я уже катился в сторону, за скрываясь за колодцем. Очередь прошла выше, срезая щепки с бревна.

Захарыч выстрелил снова из второго ствола.

Переводчик упал.

Офицер что-то выкрикнул, выхватил пистолет, и на ходу, практически не оглядываясь, выстрелил несколько раз, чтобы тут же рвануть к мотоциклу. Тот, что сидел в коляске, развернул установленный там МГ-34 и дал очередь в сторону Захарыча, веером, наугад в темноту.

Кузнец отступил успел скрыться за углом, я же сделал перекат и очутившись практически около мотоцикла, резко вскочил на ноги.

Офицер уже завёл двигатель, но я бросился вперёд, и в два прыжка достигнув цели, ухватился за руль.

Немец нажал на курок, но выстрела не последовало, а я злобно оскалился ему в лицо и занёс нож для удара, но ублюдок оказался быстрее, ударив меня рукояткой Люгера по голове. Угол был неудобным, поэтому удар получился несильным, но в ушах всё равно зазвенело, правда руль я так и не отпустил.

Мотоцикл дёрнулся, меня мотануло, я держался на