Гимны - Клод Опусов Старший

знают дорогу от своего порога до ступеней: где поворот, где шатается камень. Сшита она из трёх песен. Начало у неё от одной длинной, конец — от другой, а посередине певцы сворачивают в третью. Писцы в своём списке ставят её одной, и шва у них не видно; у певцов он слышен: на каждом шве старший набирает воздуха, как перед бродом. Что от чего пошло, утренняя от длинных или длинные от утренней, певцы не знают, и я не берусь. Длинные по утрам не поют. Я попросил старшего из сынов Асафа спеть мне обе от начала до конца. Он пел их два утра подряд, после жертвы, сидя на нижней ступени; я писал, а воск держал его внук. Перед каждой старший сначала крикнул «Хвалите Господа», как кричат левиты, и только потом запел: имени у этих песен нет, есть клич.

Одна — о договоре. До строки о помазанных она идёт так, как я пою её каждое утро вместе со двором: славьте Господа, зовите Его по имени, расскажите народам Его дела; Бог вовек помнит договор, слово, данное на тысячу родов, — Аврааму, Исааку, Иакову: тебе дам землю Ханаана, удел, отмеренный шнуром. О тысяче родов в книгах Господина Командования сказано коротко: счёт не людской. Ануннаки живут по счёту шаров, и тысячу наших родов им не нужно считать на пальцах.

О шнуре и о помазанных я писал в пропущенном, когда клал рядом список писцов; скажу то, чего там нет. Межи уделов лежат у меня в покое, среди книг Дома: воск землемеров Иисуса, сына Навина, и кожа раздела. Вернувшиеся сели по своим городам, но не по этим межам: кто пришёл, тот занял пустой дом или поставил новый на чьём-то поле, и у Дома спрашивают не о меже, а о том, кто чей сын. По этим межам при мне не мерил никто, а удел по шнуру певцы поют каждое утро.

Дальше старший пел то, чего по утрам не поют. «Не трогайте Моих помазанных», — и голос не свернул туда, куда сворачивает каждое утро, а пошёл прямо: Бог позвал на землю голод и сломал у хлеба опору, а вперёд послал человека — Иосифа, проданного в рабы. В табличках Энки голод пришёл иначе. Его не посылал никто из Ануннаков: Игиги со своей станции увидели, что над горами юга переменились ветры, и узнали о голоде раньше людей. Песнь не правят. Кладу рядом.

На Иосифе старший замедлил: ноги его смирили оковами, «душа его прошла сквозь железо», пока не пришло слово и не испытало его, как огонь испытывает серебро. В табличках Энки оковы с него сняли скоро: старый начальник темницы отдал ему в руки всю крепость. Певцы держат его в железе до самого царского слова. Потом царь послал развязать его и поставил над своим домом — учить своих князей, как себя, и вразумлять старейшин.

Казни песнь перечисляет не по порядку книг: тьму певцы ставят впереди всех, а у Господина Командования она перед последней. Порядок я записал, как спет. Над вышедшими, поют певцы, Бог раскинул облако — покровом от солнца, а ночью дал огонь, чтобы светил; чья колесница отбрасывала ту тень, в книгах Господина Командования сказано прямо. Просили — пришли перепела, и хлебом неба Он насытил их. Хлебом неба певцы зовут ман. В тех же книгах о нём сказано иначе: не хлеб неба, а паёк Командования, и сыпали его по счёту ртов. Певцы поют «насытил», книги пишут «по счёту». Я писец и знаю, что это одно: насыщает тот, кто считает верно.

Кончается песнь не землёй, а законом: земли народов Он отдал затем, чтобы хранили Его уставы и искали Его закон. Этой строкой кончил бы и я.

Другую старший пел на следующее утро. Начинается она тем же, чем начинается конец утренней, — славьте Господа, ибо Он благ, ибо вовек милость Его, — а кончается двумя последними строками утренней: здесь их дом. Эту песнь я знаю с тех пор, как себя помню: у канала её пели вечерами, у воды.

Это песнь о том, как согрешили вместе с отцами. Отцы в Египте не поняли чудес и огорчили Его у моря; море от окрика высохло, и их провели по бездне, как по пустыне. Поверили, спели — и скоро забыли; в пустыне захотели мяса, и Он послал им сытость. В стане прогневали Моисея и Аарона, святого Господня: открылась земля и поглотила Дафана, покрыла сборище Авирона, и пламя сожгло грешников. Корея в песни нет. Нет его и у Моисея: в книгах Господина Командования Моисей в Моаве назвал Дафана и Авирона, сыновей Елиава, а Корея не назвал. Землю там открыл пост и сомкнул снова. Привратники из сынов Корея стояли в то утро у своих ворот, и пение доходило до них через двор.

Потом телец у Хорива: славу свою променяли на подобие тельца, жующего траву. Бог сказал истребить их, и «Моисей встал в проломе», как встают в пролом стены, когда за ним уже враг, и отвернул гнев. У Фегора, где посвятились Веелфегору, хозяину горы, встал Финеес и умилостивил, и поражение прекратилось. Финеес — рука нашей связки; что было у Фегора, записано в книгах Господина Командования, и я не повторю. Певцы поют одно слово — умилостивил. У священников оно звучит иначе: покрыл.

Потом смешались с народами и научились их делам: сыновей и дочерей отдавали бесам. Кому горел тот огонь, в книгах Господина Командования сказано: Правителю, царю крови Стражей, и огонь этот не очищал, а платил. Певцы поют это коротко, и я пишу коротко. Дальше их отдают в руки народов, и Бог много раз избавляет, видит скорбь и вспоминает договор. Под конец песнь просит: спаси нас — «собери нас из народов», чтобы славить святое имя. В утренней песни это слово певцы прибавили сами, и глина писцов его не знает; здесь его не прибавлял никто, оно на своём месте. У канала его пели все вечера, какие я помню. Последняя строка — благословен Господь, Бог Израиля, от века и до века, и пусть весь народ скажет: да будет, да будет. Этими словами певцы кончают четвёртую свою связку. Старший сказал их один, и пустой после жертвы двор ответил ему двумя голосами: моим и внука.

Ещё две песни памяти левиты поют подряд, одну за другой; по какому случаю, не говорят — над обеими стоит клич. В одной они зовут сами себя: хвалите имя Господне,