Механизатор широкого профиля - Арсений Громов

Про оклад я спросил в дверях, и мне неловко это писать, но я спросил.

— По сетке, — повторил Гречко. — Рублей четыреста с небольшим выйдет, точнее в бухгалтерии. Не разбогатеешь.

Четыреста с небольшим в месяц.

Я вышел во двор и постоял, привыкая к цифре. Начёт мой, срезанный до трёхсот сорока, помещался теперь в один неполный месяц. Плата за восьмой класс, о которой я знал и молчал с июля, помещалась в треть месяца.

Двенадцать лет эта семья считала в трудоднях, и трудодень стоил восемьдесят копеек.

На нефтебазу за журналом заправок я пошёл в тот же час.

Учётчик-заправщик Синицын, парень лет тридцати с вечно виноватым лицом, встретил меня приветливо и журнала не дал.

— Егор Кузьмич, дык я бы со всей душой. Только за прошлые месяцы у меня нету.

— А где?

— У Акима Прохоровича. Он в июле забрал, сказал — для сводки.

Аким Прохорович сообщил, что журналы за июнь-июль сдал в контору. В конторе Валентина Петровна посмотрела по описи и сказала, что журналов заправок бригады номер два в делах не значится и не значилось.

Круг замкнулся за сорок минут, и замкнулся он так аккуратно, что я даже позавидовал.

Замечу для порядка: я в тот день не стал ничего доказывать и никому ничего не сказал. Я завёл новый журнал, с чистого листа, с десятого сентября, и стал в нём писать всё: сколько выдано, кому, на какую машину, под чью подпись и с каким остатком в баке. Со стороны это выглядело как работа аккуратного человека.

Чем это кончится, всякий сообразит и без меня, и сообразит правильно. Но кончится это только в октябре, и не так, как он думает.

* * *

Домой я попал в тот же вечер.

Мать доила, Нюрка сидела у стола и что-то шила при лампе, и в избе пахло топлёным молоком.

Учебный год начался неделю назад. Нюрка в школу не пошла.

Про это в доме не говорили вслух ни разу, потому что говорить было не о чем: восьмой класс на селе стоит сто пятьдесят рублей в год, а таких денег в этом доме за раз не держали никогда. Семилетку она кончила в июне с одними пятёрками, и похвальный лист лежал в сундуке под скатертью, и вынимать его не вынимали.

Я сел напротив и стал смотреть, как она шьёт.

Шила она хорошо и быстро, и я поймал себя на том, что вижу перед собой очень взрослого человека четырнадцати лет, который уже всё про себя решил и выбрал самый обычный путь: ферма, потом замуж, потом как у всех.

— Мам, — сказал я. — А заявление в восьмой когда крайний срок подают?

Мать в сенях перестала греметь подойником.

Нюрка шить не перестала и глаз не оторвала, только игла у неё пошла медленнее.

— Дык уж прошёл небось, — отозвалась мать неуверенно. — Первого сентября начали.

— Прошёл — так восстановят. Неделя всего.

— Егор.

— Что?

— Ты не начинай, — сказала мать, входя. — Ты не начинай, чего не кончишь. Она уж отревела своё в августе, второй раз я этого не хочу.

Я мог бы сказать ей про оклад. Мог бы сказать, что с этого месяца в дом приходит четыреста рублей помесячно, и что сто пятьдесят из них — это не полгода жизни, а девять дней.

Я не сказал ничего, потому что деньги эти я в руках ещё не держал, а в этом доме обещаниям поверили однажды, в тридцать восьмом, и больше не верили никому.

— Я в понедельник в район еду, — сказал я. — Зайду в роно, спрошу.

— Спроси, — сказала мать таким голосом, каким соглашаются, чтобы отвязаться.

А Нюрка, когда мать вышла, сказала, не отрываясь от шитья и очень тихо, чтобы в сенях не услышали:

— Егор. Ты в роно не про восьмой спрашивай. Ты спроси, с какого класса в медицинское берут.

Утром одиннадцатого во дворе МТС бригада узнала, кто у неё теперь бригадир.

Зачитал приказ Бухалов, потому что зачитывать приказы полагалось участковому механику, а Бухалов был человек аккуратный и прочёл всё: номер, дату, фамилию, имя, отчество и обе строки — про назначение и про перевод.

Их стояло восемь человек.

Тюрин у гусеницы, Лыков в середине, Мишка с самокруткой за ухом, Кораблёва с тетрадью, Гущин, Сазонов и ещё двое, которых я до того знал плохо.

Бухалов дочитал, сложил лист вчетверо и ушёл в контору.

И тут мне открылось, что молчание бывает разной плотности.

Никто не проронил ни звука. Не свистнули, не хмыкнули, не поздравили и не выругались. Лыков посмотрел на носки своих сапог. Тюрин смотрел на меня прямо и совершенно спокойно, и это было хуже всего. Кораблёва открыла тетрадь и стала что-то в ней искать, хотя искать ей было нечего.

Мишка, единственный, начал было радоваться — и осёкся, оглядевшись, и радость эту потом мне же и не простил, хотя не сразу.

Шумков подошёл последним.

Он был в чистой рубахе, планшетка висела на боку, и лицо у него было ровно такое, какое бывает у человека, зашедшего попрощаться с квартирой, где прожил двадцать лет.

— Поздравляю, Егор Кузьмич, — сказал он и подал руку, и руку я пожал. — Не думай, я без обиды. Меня в третью, третья ближе к дому.

— Аким Прохорович…

— Да ты послушай. — Он не отпустил руку. — Ты у меня в бригаде был два месяца. За два месяца ты вывел из строя машину, снял без наряда двадцать восемь узлов, получил начёт, получил акт от уполномоченного и стал бригадиром. Я в этой бригаде девять лет. Из них четыре — войну. — Он отпустил руку и застегнул планшетку. — Я тебе зла не желаю и палки в колёса ставить не буду, мне это ни к чему. Я тебе одно скажу и уйду.

Он поглядел через моё плечо на восьмерых.

— Они тебя не выбирали.

И ушёл, не оборачиваясь, а бригада стояла и смотрела, и надо было что-то сказать, и я стоял и молчал.

Всякий человек, которого хоть раз назначали начальником над людьми старше себя, знает эту минуту и знает, что сказать в неё нечего.

Я и не сказал.

Первый свой день