Сталь и хлопок - Руслан Мухич
Я сидел, глядя на три стопки бумаг, разложенные по краю стола, и поймал себя на странном чувстве, которое в прежней жизни назвал бы профессиональной ревностью, если бы вообще признался себе в подобном. За месяц, что я провёл дома, ничего из перечисленного не потребовало моего личного участия. Аптека лечила овец. Контора считала премии. Завод, надо думать, точил детали без меня так же исправно, как и при мне, — я не стал уточнять, потому что вопрос показался мне подозрительно похожим на желание, чтобы это было не так.
— Мистер Генри, вы задумались, — заметила Хэтти, подливая кофе, без всякого вопроса в голосе, просто вслух отмечая факт, как отмечают, что дождь идёт. — Оладьи стынут.
— Уже ем, Хэтти, — сказал я, откладывая письма в сторону.
Она пожала плечами, всем видом показывая, что дела джентльменов её не касаются, лишь бы джентльмен ел вовремя, и вышла с пустым кувшином, а я остался наедине с мыслью, которую вслух точно не собирался произносить ни для кого в этом доме: я построил слишком хорошую машину. Она работает без меня. И часть меня, привыкшая двадцать пять лет быть незаменимой, восприняла это открытие куда менее спокойно, чем следовало бы человеку, который сам же гордился системой, требующей минимум ручного управления.
Записку принёс мальчишка-посыльный из конторы дяди Джона, запыхавшийся, будто бежал всю дорогу бегом, хотя контора была в десяти минутах шага. Бумага была такой же плотной, кремовой, и подпись оказалась такой же скупой:
«Генри. Тебе следует отправиться в Чарльстон, для доклада Р.
Д. Л.
P.S. С тобой поедет Мэй».
Я перечитал строчку с постскриптумом дважды, будто она могла от этого стать длиннее и что-то объяснить. Не стала, но додумывать особо не пришлось: Мэй последние месяцы поглядывала на меня с выражением, которым оценивают лот на аукционе, уже подобравший достаточно интереса, чтобы выставить его на публику посерьёзнее саваннской. Отчёт перед Робертом, надо думать, был предлогом или, вернее, удачным совпадением: раз уж экипаж всё равно едёт в Чарльстон по делу, отчего бы заодно не показать подросшего племянника чарльстонскому обществу, а не только в Саванне. Аналитик отметил новую графу в списке дел: пережить смотрины в масштабе целого города вместо одной гостиной.
Додумать эту мысль до конца я не успел. Сверху, из комнаты сестёр, донёсся звук, который я бы описал как крушение целой оперной труппы разом.
— Мама! — Голос Корделии взлетел с такой высоты, что задребезжали, кажется, оконные стёкла. — Я не хочу в Чарльстон! Особенно с тётей Мэй! Мама, ты меня ненавидишь, я знаю это совершенно точно!
Через секунду хлопнула дверь, простучали по лестнице быстрые шаги, и в столовую влетела мать с письмом в руке — судя по почерку, тоже от Мэй — с тем выражением лица, какое бывает у человека, готовящегося вести переговоры сразу на двух фронтах.
Только тогда я понял, что ошибся в расчётах. Дело было не только во мне. Мэй, судя по всему, задумала операцию куда шире: одним выездом решить сразу два вопроса клана — вывести Корделию в настоящий свет и предъявить чарльстонским семьям подросшего Генри, — с той экономностью, с какой она, наверное, подходила и ко всему остальному в жизни.
— Мама, — донеслось сверху уже тише, но не менее трагически, — я лучше сбегу в монастырь!
— В Саванне нет монастырей, Корделия, — крикнула мать в потолок голосом человека, который проговаривал этот довод уже не в первый раз в жизни. — И перестань орать через два этажа, ты не на сцене!
— Тогда я буду молчать всю дорогу до Чарльстона! Всю! Как немая!
— Вот и славно, — невозмутимо отозвалась мать и повернулась ко мне с видом полководца, выигравшего одну битву из тысячи предстоящих. — Генри, надеюсь, у тебя хватит терпения на них обеих сразу.
Я подумал, что после Рэнсома с его взрывающимся складом и Стаббса с его пивной кружкой это, пожалуй, будет самым непредсказуемым переговорным процессом за последний месяц, и не был уверен, что ошибаюсь — тем более что теперь на кону стоял не только мой собственный статус лота на ярмарке невест, но и полное молчание Корделии, в которое я, признаться, не поверил ни на секунду.
Мать на вокзал не поехала, и когда я спросил почему, она ответила с лёгкой, отработанной за годы улыбкой, за которой обычно пряталось нечто гораздо более острое, чем казалось на первый взгляд:
— Потому что если мы обе будем сидеть над Корделией, как две наседки над одним яйцом, бедная девочка не выдержит и недели, а чарльстонское общество решит, что Лафайетты воюют между собой. Пусть уж лучше командует одна. — Она едва заметно повела бровью, и в этом жесте промелькнула вся её родословная разом. — К тому же Мэй так любит, когда последнее слово остаётся за ней, что мешать ей в этом — жестокость, недостойная христианки. Пусть тешится. Мне для этого вовсе не обязательно ехать в Чарльстон, я и отсюда прекрасно знаю, чем всё кончится.
Она бросила взгляд в сторону детской, откуда доносился звонкий голос Октавии, требующей от гувернантки немедленного внимания.
— К тому же кто-то должен остаться с младшими, — добавила она уже другим, более спокойным тоном.
Вокзал в то мартовское утро выглядел так, будто по расписанию отправлялся не поезд, а обоз на зимовку. Носильщики сновали между платформой и багажным вагоном, сгибаясь под сундуками, шляпными коробками и свёртками такого разнообразия форм, что я невольно задумался, не решила ли тётя Мэй прихватить с собой часть саваннской мебели на всякий случай. Я насчитал одиннадцать мест только у неё, ещё шесть у Корделии — которая, к слову, держала обещание молчать с упорством, достойным лучшего применения, и общалась исключительно вздохами разной степени трагичности, — и три собственных, показавшихся мне в этом соседстве почти неприлично скромными.
— Тётя Мэй, — сказал я, наблюдая, как два носильщика тащат очередной сундук, судя по звуку, полный или фарфора, или кирпичей, — мы ведь едем в Чарльстон ненадолго, а не переселяемся туда навсегда. Зачем столько багажа на неделю?
Это была ошибка. Я понял это ещё до того, как договорил последнее