Проект «Сфера-82»: Цвет и слой - Станислав Миков

Он сказал это спокойно, но Громов услышал в голосе не технический азарт, а почти физическую тоску.

— Поэтому Зеленоград? — тихо спросил он.

— Поэтому и Зеленоград. Поэтому и этот будущий программный слой для работы с кристаллами, как бы мы его потом ни назвали. До готовой системы ему далеко, до моей прежней работы — тем более. Так, грубая зарубка на деревянной линейке вместо координатного редактора. Но для меня это кусочек той жизни. Возможность хотя бы на шаг приблизить здесь работу с кристаллом к тому, чем она когда-нибудь станет.

Громов долго смотрел на снег под ногами.

— Ты скучаешь по работе.

— Да.

— По работе, где тебя, если верить твоим рассказам, наверняка тоже мучили сроками, начальством, ошибками и чужими требованиями.

— Конечно.

— И по кофейной?

Морозов посмотрел на него с подозрением.

— Особенно по кофейной.

Громов коротко рассмеялся.

— Вот это самое безумное из всего, что ты сегодня сказал. Страннее Китая, карманной ЭВМ и машины, которая врёт как человек. Кофейная. Комната для кофе как инженерная мечта.

— Небольшая комната, где можно пять минут молча переставить мысли в голове, иногда важнее большого вычислительного центра.

— Не поверю.

— Поверишь, когда после третьего ночного прогона будешь спорить с Липатовым не в курилке, а за кружкой нормального кофе.

Громов покачал головой, но улыбка стала задумчивой.

— Значит, твой рай будущего — домашний компьютер, кристалл и кофе.

— Мои мечты не обязаны выглядеть рационально.

— Это точно.

— Человек вообще живёт мечтами, Женя. Иногда очень приземлёнными. Кому-то космос, кому-то своя машина, кому-то пять минут с нормальным кофе. Без этого мы бы и правда стали похожи на роботов.

Громов перестал улыбаться. Несколько шагов они прошли молча.

— Ладно, — сказал он наконец. — С этим спорить труднее, чем с триллионами байт. А теперь скажи честно: после всего этого ты правда считаешь, что наши жалкие форматы файлов имеют значение?

— Да, — сказал Морозов. — Именно после всего этого.

— Почему?

— Потому что привычки потом держат будущее так же прочно, как кристаллы. Как люди хранят данные, передают их друг другу, подписывают документы, проверяют ошибки, читают чужой код. Если здесь каждый пойдет своим путем, то даже умные люди потратят лучшие годы на перевод с одного местного языка на другой.

Громов долго молчал.

— Значит, наша задача скучнее, чем будущее.

— Гораздо скучнее.

— Форматы, документация, совместимость.

— И право человека через пять лет понять то, что он сам написал сегодня.

Громов усмехнулся.

— Ненавижу, когда скучная работа оказывается самой важной.

Женя посмотрел на заснеженные дома. На белые холмы машин. На пустую детскую площадку. На город, который ничего не знал о своем будущем.

— Понял, — сказал он.

Громов двинулся дальше не сразу, будто все еще перекладывал в уме миллиарды байт, карманные аппараты и китайские заводы. Морозов пошел рядом. Несколько минут они молчали, и в тишине снова стало слышно обычное: скрип снега, дальний хлопок двери, короткий смех двух школьников, съехавших с обледенелого склона на портфеле.

Они еще прошли вдоль вала до водонапорной башни, повернули обратно, потом спустились ближе к центру и зашли в кафе-кондитерскую погреться. Внутри пахло свежими булочками, сахарной пудрой и мандариновой кожурой, которую кто-то оставил на краю тарелки. Разговор о будущем там сам собой прекратился. За соседним столиком спорили две пожилые женщины, у окна мужчина читал газету, положив меховую шапку на соседний стул, кассирша считала мелочь с таким видом, будто решала задачу государственной важности.

Громов взял чай и булочку с повидлом. Морозов взял кофе — из тех порций, которые в меню существовали скромной строкой и выдавались почему-то только после короткого разговора с буфетчицей.

— После твоих рассказов булочка выглядит подозрительно устойчивой ценностью, — сказал Женя и осторожно откусил край.

— Не трогай булочку. Она ни в чем не виновата.

Морозов отпил кофе, поморщился и поставил чашку на блюдце.

— Нам точно нужна кофейная.

— Опять?

— Здесь кофе достать очень сложно, — сказал Морозов. — Иногда приходится пользоваться помощью органов. А вот это я пью исключительно из уважения к слову «кофе».

— Булочка лучше, — сказал Громов.

— Булочка лучше.

Громов усмехнулся. Щеки у него оттаяли, и он снова стал больше похож на себя: усталого, язвительного, живого.

Работу они тоже обсудили, уже обычным рабочим голосом. Не планы квартала, не будущие линии и не то, что пришлось бы объяснять на доске. Простые вещи: кто выйдет после праздников первым, где лежат последние распечатки, сколько листов миллиметровки еще осталось, и стоит ли в первый рабочий день приходить сразу с блокнотом или сначала сделать вид, что люди в новом году хоть немного отдохнули.

— Сделать вид, — сказал Громов. — Обязательно. Это важный элемент социальной совместимости.

— Запишу в стандарт.

— В раздел «обман начальства»?

— В раздел «бережное обращение с инженером».

Громов поднял булочку вместо тоста.

— Тогда я за стандарт.

Они посидели еще минут двадцать. Поговорили о том, кто из отдела вернется после праздников первым, как Михалыч опять будет ругаться на чужие кружки у чайника, и почему в новом году первым делом всегда приходится искать пропавший карандаш.

Когда они вышли, солнце уже ушло ниже крыш, и после теплого зала мороз щипнул за уши так резко, что оба невольно поежились.

У выхода Громов остановился и поправил воротник.

— До завтра, Лёша.

— До завтра.

Он пошел вниз по старой центральной улице, не оглядываясь.

Морозов еще минуту постоял у входа. Потом натянул шарф выше и пошел в другую сторону.

Запах мастики, щедро размазанной по щербатому линолеуму, въелся в самый бетон стен. Густой. Химический. Неистребимый.

Внутри огромного здания НИИ «Электронмаш» царил стылый микроклимат. Батареи отдавали тепло неохотно. Было первое рабочее утро после короткой новогодней паузы. В длинных коридорах висела сонная тишина, которая по негласной договоренности еще притворялась продолжением праздника.

Людей почти не было. Редкие тени скользили вдоль выкрашенных бледно-зеленой масляной краской стен и быстро ныряли за двери кабинетов.

Морозов пересек пустой вестибюль.

В пустоте особенно ясно проступал запах самого здания: мастика, холодный бетон, сухая бумага объявлений под