Холодная война - Петр Алмазный

Следователь по особо важным делам, полковник госбезопасности Семенов, сидел напротив бывшего генерал-фельдмаршала Вильгельма Кейтеля. Тот хорохорился, стараясь не сутулится и не суетиться, лишь время от времени поправлял очки, выданные вместо монокля.

На столе лежала папка с личным делом «гр. Кейтеля В. 1882 г.р.». Следователь по одной вынимал из нее то выдержки из протоколов предыдущих допросов, копии приказов, подписанных подследственным.

— Подследственный Кейтель, — начал Семенов на хорошем немецком, — я хочу задать вам несколько вопросов о структуре верховного командования вермахта и о вашей роли в планировании операций на Восточном фронте.

— Я готов ответить на все ваши вопросы, господин следователь.

— Гражданин следователь, — поправил тот. — Итак, начнем… Вы подписывали директиву № 21, известную как план «Барбаросса»?

— Да, гражданин следователь, — ответил Кейтель после паузы. — Как начальник штаба верховного командования вооруженных сил я ставил свою подпись под этим документом.

— И вы знали, что эта директива предусматривала нападение на Советский Союз в нарушение пакта о ненападении от 23 августа 1939 года?

— Разумеется.

— Вы также подписывали директиву о применении военной подсудности в районе развертывания операции «Барбаросса» от 13 мая 1941 года и директиву об обращении с политическими комиссарами от 6 июня 1941 года. Подтверждаете ли вы это?

— Да, я подписывал эти документы. Это были приказы фюрера. Исполнять их было моим долгом.

— Вашим долгом? — переспросил следователь. — Вы подписывали приказы о расстреле заложников, о сожжении деревень, об уничтожении военнопленных. Это тоже было вашим долгом?

Кейтель молчал. Сказать ему было нечего. Если бы ему дали возможность посоветоваться с адвокатом, тот бы помог выстроить линию защиты, но русские сказали, что адвокаты будут только на суде, так что приходилось выкручиваться самому.

Семенов открыл другую папку.

— Я хочу зачитать вам один документ, — сказал Семенов, беря другой листок. — Это приказ от 7 августа 1941 года, подписанный вами. Цитирую: «За каждого убитого немца должно быть расстреляно от пятидесяти до ста коммунистов». Ваша подпись?

— Это был приказ фюрера, — сказал подследственный. — Я лишь исполнял его.

— Вы исполняли приказы, которые вели к массовым убийствам мирного населения. Расскажите мне, как вы понимали свою роль в этом.

— Я был солдатом, — ответил Кейтель. — И выполнял свой долг.

— Это я уже слышал, — отмахнулся полковник госбезопасности и добавил по-русски: — Придумали бы чего-нибудь поновее.

— Простите? — не понял подследственный.

— Вы знали о концентрационных лагерях? — скучным голосом осведомился следователь. — О массовых убийствах?

— Я слышал о них, — ответил Кейтель, — но не имел к этому прямого отношения. В мои обязанности входила организация военных операций.

— Вы знали о том, что происходило в лагерях? — повторил Семенов.

— Я не хочу отвечать на этот вопрос, — сказал Кейтель.

— Вы знали, что уничтожались мирные жители? — продолжал настаивать полковник госбезопасности.

— Я не знал.

— Вы лжете, — сказал Семенов. — Существуют документы, подтверждающие, что вы были осведомлены о массовых казнях. — Он взял еще один лист. — Вот протокол совещания от 25 июля 1941 года. Вы присутствовали на нем. Обсуждался вопрос о казни заложников. Ваша подпись присутствует.

Бывший генерал-фельдмаршал опять промолчал. Следователь перешел к делу, задавая конкретные вопросы, связанные как раз с планированием операций и ролью начальника штаба Верховного командования в их проведении.

Кейтель отвечал скупо, иногда уклончиво, но вынужден был признать, что подписывал приказы о расстреле заложников и уничтожении военнопленных, когда не было возможности их содержать.

— Я не хочу оправдываться, — твердил Кейтель, — но солдат обязан выполнять приказы вышестоящих.

— Преступные приказы, — стоял на своем Семенов.

Бывший генерал-фельдмаршал совсем пал духом. Он чувствовал, что выкрутиться ему не удастся при всем старании. Этим русским неведомы правила, принятые в цивилизованном обществе. Они будут твердить свои заклинания, а потом повесят, как бродягу.

Тироль, Австрия, окрестности города Лаутербах. 14 января 1942 года.

Дорога петляла среди заснеженных гор. Машина шла медленно — колеса то и дело буксовали на обледенелых участках. Мы с Грибником сидели на заднем сиденье, глядя, как за окном проплывают верхушки сосен, покрытых снежными шапками.

Впереди, в двух грузовиках, ехала охрана — двадцать человек, автоматчики, саперы, специалисты по вскрытию хранилищ. Конечно, они могли бы справиться и без меня, но меня разбирало любопытство. Да и отвлечься надо было от дел, хоть немного.

— Борман указал точное место? — спросил я, не отрывая взгляда от гор.

— Да, — ответил Грибник, сверяясь с картой. — По его словам, вход в шахту находится в трех километрах от деревни, в ущелье, которое местные называют «Волчьей пастью». Там нацисты построили подземный склад. По документам, он числится как склад боеприпасов.

— А по факту?

— По факту — там золото, валюта, произведения искусства. Борман уверяет, что туда свозили ценности из музеев, частных коллекций, банковских хранилищ со всей Европы.

— Ну что ж, посмотрим, не обманул ли нас партайгеноссе.

— Вряд ли, — сказал Грибник. — Он надеется выторговать себе жизнь.

Машина остановилась у заснеженного леса. Дальше дороги не было. Мы вышли, подошли к краю обрыва, откуда открывался вид на небольшое ущелье. В бинокль был хорошо виден вход в штрек, запертый массивными железными воротами, полузанесенными снегом.

Саперы уже спустились вниз. Немцы могли не просто заминировать подходы, а устроить разные пакости. Через полчаса Грибник получил доклад от командира группы, что вход разминирован. Замок — сложный, но его вполне можно вскрыть.

Я дал добро. Замок вскрыли. Саперы проникли внутрь, чтобы снять растяжки и разные мины-ловушки, на которые фрицы были горазды. Так что прошло еще полчаса, пока командир саперов доложил, что проход расчищен.

— Спускаемся, — сказал я.

Мы пошли по узкой тропе, пробитой в снегу. Снизу ворота впечатляли еще больше, чем издалека. Похоже, это был штрек, который использовали для прокладывания транспортного тоннеля. Тяжелые створки были полуоткрыты. Внутри пахло сыростью и бетоном.

— Свет, — скомандовал Грибник.

Несколько прожекторов осветили длинный коридор, уходящий вглубь. Стены были бетонные, а пол ровным, похоже, заасфальтированным. Мы прошли метров пятьдесят, пока не уперлись в еще одну дверь, на этот раз с сейфовым кодовым замком.

— Борман показал, что код записан в его