Храм - Клод Опусов Старший

двенадцать, и скажу, что показал мне писец, который ведёт у царя столбец царей. У него рядом стоят два слова: отцовское «будь мужем» и сыновнее «отрок малый» — так царь назвал себя сам, когда рассказывал свой сон из Гаваона; о сне скажу в своём месте. Мужем велят быть тому, кто ещё не муж, и отроку малому писцы поставили отроческое число. Писцы пишут то, что сказано. Я пишу то, что сосчитал: имя Идеди я бегал слушать одиннадцатилетним, а в год, когда умер царь, мне было тридцать. Царю — девятнадцать. Кладу оба.

Адония пришёл к Вирсавии, матери царя, скоро после плача. Что было у неё и потом у царя, я знаю от её служанок: две стояли у её дверей, третья шла за ней по лестнице. Вирсавия спросила его с порога, с миром ли он пришёл. С миром, ответил он. Говорил он, по словам служанок, спокойно, как говорят о решённом: царство было его, весь Израиль уже смотрел на него как на царя, а оно повернулось к брату, и повернул его Господь; об этом он не спорит. Просит одного: пусть царь даст ему в жёны Ависагу Соманитянку. Матери царь не откажет. Вирсавия обещала сказать.

В этом доме такая просьба — не о женщине. Когда сын Саула в Манаиме спросил Авеннира о Ресфе, понял всякий: спрашивали об отцовском месте. Авессалом входил к наложницам отца на кровле, чтобы видел весь Израиль. Ависага служила царю до последнего дня, и спросить её саму не пришло в голову никому. Поняла ли Вирсавия, о чём просит, служанки говорят надвое: одна — что не поняла, другая — что поняла, пока поднималась по лестнице, и всё-таки поднялась.

Царь встал ей навстречу, поцеловал её и сел на престол, а ей поставили престол по правую руку. Просьба у неё, сказала она, одна и малая. Проси, мать, ответил царь, не откажу. Она попросила Ависагу для Адонии, его брата. Тут царь, говорят служанки, заговорил другим голосом: зачем ты просишь для Адонии Ависагу? Проси ему и царства — он мне старший брат, и с ним Авиафар-священник и Иоав, сын Саруии. Потом он поклялся Господом, так, чтобы слышали все у престола: этим словом Адония сказал против своей души; жив Господь, посадивший меня на престол отца и сделавший мне дом, как обещал, — сегодня Адония умрёт. «Дом» — слово Нафана: он сказал его Давиду и в тот же день принёс к нашему порогу, когда Соломона ещё не было на свете.

Ванея, сын Иодая, вышел от царя и прошёл мимо нашего шатра вниз, к дому Адонии. Я стоял на пороге и видел, как он шёл: неторопливо, как ходят те, кого ждут. Вернулся он один. Адония умер в тот же день.

Авиафара и Иоава царь назвал в тот день рядом с Адонией. Все эти годы Авиафар поднимался к нашему шатру почти каждый вечер — посидеть с отцом на пороге. В тот вечер он не пришёл.

Пришёл он наутро, рано, когда левиты ещё выносили золу от вечерней жертвы. От царских дверей до нашего порога двести шагов. В утро рога отец прошёл их быстрее, чем я когда-нибудь видел его идущим; Авиафар шёл их, как идут последние шаги долгой дороги, глядя под ноги. У порога он сел на своё место — боком, спиной к косяку, как садился почти каждый вечер все годы, что Ковчег стоит на Сионе, — и сказал отцу, что идёт от царя. Царь позвал его на рассвете.

Слова царя он повторил дважды: сначала отцу, потом мне, медленно, чтобы я записал. Беги в Анафоф, на своё поле. Ты муж смерти, но сегодня я тебя не убью: ты носил Ковчег Господень перед отцом моим и терпел всё, что терпел мой отец. Повторив, Авиафар спросил, так ли я написал. Я прочёл ему вслух. Он кивнул, как кивают у межи, когда шнур лёг верно. «Беги» царь сказал человеку, который за всю жизнь ни разу не бегал; бегал у них в доме сын.

Ковчег на Сион несли восемь левитов дома Каафа, и мой отец был среди них, под шестом, а впереди в наперснике шёл дед; так в отцовской связке. Авиафар шёл сбоку, в ефоде. В год Авессалома отец вынес Ковчег до Кедрона с левитами, а Авиафар пришёл следом, с ефодом в полотне. Царь сказал «носил». Кладу оба: царь, может быть, считал не плечи под шестами, а тех, кто шёл рядом, когда было худо. Терпел Авиафар и правда всё — от Номвы, откуда пришёл к Давиду один, с ефодом и с вестью, что жрецов Номвы больше нет, до Секелака.

Писцы царя в тот же день записали, что сбылось слово о доме Илия-священника, сказанное в Силоме. Это слово лежит и у нас. Прапрадед мой Мариоф записал его на воске, на котором считал огни, с голоса человека в сером плаще: тот пришёл в Силом в сумерках и встал в воротах против огня поста. Знак Мариоф понял, конца не понял и так и написал. Кто этот жрец верный, кому построят верный дом, он не знал; подумал было, не мы ли, — и стыдился этой мысли до старости. Конец того слова сбылся у нашего порога, при мне. Понял я его не больше прапрадеда и примерять не стану.

Ефод Авиафар унёс с собой. Через час он прошёл мимо шатра к северным воротам, держа его на руках в полотне — в том самом, в котором выносил к Кедрону. Ефод и наперсник — две половины одной вещи: ефод держит вопрос, ответ выходит из сгиба. У Кедрона они были друг от друга на расстоянии окрика. Теперь между ними лёг час пути шагом. Отец стоял на пороге в наперснике и смотрел вслед, пока полотно не скрылось за поворотом. Остановить ефод он не мог: с тех пор как пал Силом, ефод ходит с домом, что служил в Силоме, а наперсник — с нами. Анафоф — один из тринадцати городов, что жребий при Иисусе дал сыновьям Аарона; выпас вокруг него отмерен в две тысячи локтей, как вокруг всякого города левитов, и в этом выпасе у Авиафара своё поле. Зачем ефод на поле, где некого спрашивать и не о чем, я не знаю.

Ионафан шёл за отцом с узлом на плече. У нашего порога он остановился на один вдох — так останавливаются у