Обратный отсчёт 2 - Петр Алмазный

— Да, государь. Алексеевский равелин забит до отказа. По двое в камерах сидят, чего никогда не бывало.

— Тогда поехали.

— Куда⁈

— В Петропавловку.

Полковник чуть не ополоумел от моего приказа. В следственный изолятор? В каменный мешок? Царь? Лично? Туда, где сидят не только «политические бунтовщики», но и казнокрады, убийцы, садисты, фальшивомонетчики и иной уголовный контингент?

— Поехали, поехали. Тут рукой подать. Напрямик рванем, через Неву.

Шатающийся от усталости Ширинкин пришел в ужас, но упираться не посмел.

Очень быстро мы оказались в стенах самого странного места в империи, являвшегося одновременно императорским погостом и одной из самых страшных тюрем.

В мертвенном лунном свете тускло светил шпиль собора. Мрачно чернели обводы приземистых зданий. Полосатые будки охраняли неподвижные, словно неживые, солдаты. Все это давило на нервы. В голову лезло, что отсюда выхода нет, и сердце незаметно сковывал ужас.

Попетляв по узким проходам, куда не заглядывало солнце, а сейчас при свете редких фонарей, выглядящих и вовсе жутко, дошли до Трубецкого бастиона. Именно сюда привезли Рысакова, а не в Алексеевский равелин, как я думал.

Оставив телохранителей снаружи, поднялся на крыльцо и прошел внутрь в сопровождении дежурного жандармского офицера. Пропускной режим был самый строгий, я мог его преодолеть личным приказом, но не стал. Если уж бояться покушения в «крытке», то уж не знаю, где еще спрятаться.

Трубецкой бастион был сооружен меньше десяти лет назад как следственная политическая тюрьма. Все камеры одиночные. Режим относительно строгий, как вскоре убедился.

Первым, что бросилось в глаза в первом помещении, оказалась инструкция на стене в стеклянной рамке и большая круглая, как бочка, печь, дышащая жаром. Здесь принимали арестантов.

Мы проследовали дальше, в коридор с камерами. У каждой к стене был прикреплен бак для воды, водопровод сюда не провели.

Контраст после дворцовых интерьеров, безусловно, ошеломительный. Однако оказалось, что насчет «самой страшной тюрьмы» я несколько погорячился. По крайней мере в отношении камер для подследственных в Трубецком бастионе.

Одну мне показали — № 47, теплую и светлую, ждущую постояльца.

Выставочная? Вряд ли. Но где стены в плесени и влаге, где всепроникающая сырость, пронизывающий до костей холод, забеленные окна и прочие ужасы? Этажом ниже? В другом равелине? Да, пол асфальтовый, мебель железная и прикручена намертво к полу. Да, стены и потолки давят, и чувствуешь себя как в склепе. Ну так на то она и тюрьма для особо опасных преступников. Сюда невинных овечек не доставляют.

— На что жалуются заключенные?

Жандармский поручик, мой провожатый, разгоняя могильную тишину и гнетущую атмосферу каземата, звякал и сверкал бирюльками своей формы — шашкой, шпорами, металлическими эполетами, аксельбантом, портупеей. И тараторил, не закрывая рта, получив мое разрешение.

— Больше всего, что отрезаны от мира. Потом — что на «ты» их называют. Что окна на стены смотрят, солнца не видать.

Надо же! Идут за народ на смерть, а сословные привычки никуда не делись.

— Книги, бумага, чернила?

— Выдаем-с! Библиотека имеется.

— А что с питанием?

— Порции солидные. Заключенный Тригони надысь просил оставить ему жаркое, чтобы вечером съесть. При приеме пищи выдается серебряная ложка и салфетка…

— Каторжникам⁈ — эта «серебряная ложка» меня вконец запутала.

— Никак нет! Только тем, кто ждет приговора. Ежели осужден к каторге в нашем остроге, то обхождение вовсе иное. И одежда, и голову бреем, как полагается, и кандалы, — испуганно оправдывался жандарм.

— Прикажите подследственных к узникам приравнять? Последних кормят на пятьдесят копеек в день. А этим, — он кивнул на дверь камер с узкой смотровой щелью, — обхождение мягкое.

Я отмахнулся: потом, все потом. Но рассказ жандарма заставил задуматься.

Пока шли по большому, ярко освещенному и опрятному коридору к лестнице на верхний этаж, где проводились допросы, ворочал в голове следующее соображение.

Получается, убийственный для узников режим был установлен позже, при моем наследнике. Вовремя сообразив, что показательными казнями только злят весь мир, решили узников уморить, и все получилось. Тихо, без широкой огласки. Умер Максим да и хрен бы с ним. Пожалуй, это метод. Власть, не умеющая себя защитить, это профанация власти.

Жандарм, будто опьяневший от близости к самому царю, не унимался и переключился на рассказ о допросах Рысакова:

— Какое ничтожество! Полуграмотный рабочий в засаленной блузе толкует о суде истории. Наглость! Заучил и повторяет чужие слова! Зря мы с эими мастеровыми цацкаемся. Мол, они как дети. Не ведают, что творят. Злость в них сидит — вот что вижу. Страшная злость, на грани ненависти. Еще хлебнем с ними лиха. Как по мне, так в морду. Или плетей.

В отличие от своего коллеги Судейкин действовал тоньше. Даже не пугал. В душу влезть пытался. С образчиком его метода мне посчастливилось познакомиться, когда услышал краем уха, как он вел допрос. Из коридора, сквозь слегка приоткрытую дверь в камеру. Ее, как я понял, специально так держали — для достижения большего доверия с потенциальным двойным агентом.

— Вот вы думаете, Сергей Петрович, — вальяжным и ровным тоном разглагольствовал Георгий Порфирьевич, — что могу сделать с вами буквально все, что захочу. Что отсюда можно выйти или ногами вперед, или став осведомителем. Но разве я хоть раз об этом заикнулся? Вы только вникнете: ведь это мы, жандармы и революционеры, толкаем вперед Россию.

— Вы⁈ — возмутился допрашиваемый.

— А кто же? Знали бы вы, сколько проектов либеральных реформ создается в стенах, где раньше сидело ненавистное вам III Отделение!

И ведь не врет, хмыкнул я. Лорис как раз в кабинете Бенкендорфа устроился.

— Кого это он путает? — шепнул на ухо поручику.

— Сергея Дегаева, — ответил он мне также шепотом.

Знакомая фамилия. Где-то ее слышал. Судейкин как-то раз упоминал. Но, кажется, я знал ее и раньше. Что же с ней связано?

— Намекаете, что мы союзники? — неверяще прошелестел голос Дегаева.

— Конечно. Лично я за общественный прогресс.

— Мне нужно подумать, — растерянно ответил арестант. — Это все как-то слишком ново.

— Думайте. Никуда не тороплю. В вас скрыт великий потенциал, только сами в себя не верите. А между тем могли бы возглавить всю «Народную волю».

— Я⁈

— Вы! Теперь, когда погибли фанатики-главари…

В ответ раздался слабый вскрик.

Мне надоело подслушивать. Да и как-то это неприлично в моем положении.

— Позовите Судейкина, — приказал поручику.

Григорий Порфирьевич не поверил