Городской голова. Том 3 - Роман Тард

В шесть вечера, когда я уже был готов к отъезду, Хомутов остановил меня у саней.

— Павел Андреевич. Ещё минута, если можно.

— Слушаю, Александр Васильич.

— Я весь день не хотел этим вас отягощать. Но сейчас, перед отъездом, скажу. К концу марта мне нужно решение — будем ли мы строить вторую печь Хофмана, на двенадцать камер. Если да — это нам к августу даст удвоение выпечки. Если нет — на пятисотом тысячнике остановимся для сезона восемьдесят второго.

— Стоимость второй печи?

— По моему расчёту — две тысячи сто рублей с материалами и работой. Окупится за один сезон при цене кирпича одиннадцать рублей за тысячу и дальше будет давать чистую прибыль.

— У меня сейчас в банке у Цукермана две тысячи восемьсот резерва. Полторы из них уйдут на летнюю закупку леса по плану марта. Свободных — тысяча триста.

Хомутов кивнул.

— Восемьсот рублей не хватает. Я думал об этом. Можно попросить у Цукермана краткосрочный кредит на восемьсот под оборот первой партии — я с Цукерманом не работал, но через вас, может быть, возьмёт. Можно отложить вторую печь на восемьдесят третий год. Можно строить с собственного оборота, медленно, к декабрю.

— Я подумаю, Александр Васильич. До конца недели дам вам ответ. С Цукерманом я говорю в субботу.

— Хорошо.

Мы пожали руки. Хомутов в отличие от Тихонова руку давал крепко — не по-инженерски, не по-купечески, а как будто по-молодости-офицерски (он в семидесятом был в инженерных войсках под Кишинёвом полгода, прежде чем уйти в гражданскую службу).

В шесть вечера в среду шестнадцатого марта я выехал с Ерофеем в Бережанск. Дорога обратная — лес ещё сумеречный, к семи стало совсем темно, последние пять вёрст ехали при свете единственного фонаря на санях, который Ерофей зажёг от керосиновой лампы.

К десяти ночи я был в Бережанске. Аграфена и Николай уже спали. Глафира оставила ужин в столовой — горячий борщ в чугуне на тёплой плите, кусок жареной говядины, чёрный хлеб, кружка холодного молока.

Я ужинал в одиночестве, без свечей, при одной лампе. Ел не торопясь — после двух дней на заводе тело в столовой дома сидело по-другому, более устало и более ровно одновременно.

После ужина пошёл в кабинет.

Открыл зелёную тетрадь.

14–16 марта. Первая серийная партия. 3000 кирпичей. Отбраковка 3,8% — лучше проектного расчёта впятеро. Хомутов подписал партию. Тихонов — мастер. Себестоимость падает с 8 до 7,2 рубля за тысячу. Это значит — подряд на Казанский Воскресенский собор почти обеспечен. Завод выходит на штатный режим.

Подумал. Дописал ниже, мельче, в стороне:

Год назад завод был «проблемой Стрешнева». Сегодня — мускул города. Это не моя заслуга — это работа Хомутова, Тихонова, рабочих. Я их собрал. Они работают сами.

Подумал ещё. Дописал ниже:

Это, наверное, главный итог первого года в теле. Не победа над Гордеевым, не управа, не семья — а то, что ресурсы города, которые были разрозненными, начали работать как единое целое. Завод — звено в этой работе. Вторая печь — следующий шаг. Решить до субботы.

Закрыл тетрадь.

В среднем ящике стола у меня лежали три рабочих папки: основная по второму удару (десятый слой), «Местные провокации» (три листа), «Долгушин М. П. — переписка» (тонкая). Я достал из нижнего ящика заводской складень — картонный, бельгийский, с откидным язычком, из той самой дюжины, которую Ильинский привёз мне в марте. Подписал на корешке карандашом своей рукой:

Кирпичный завод. 1882.

Внутрь сложил один лист — копию акта первой партии, заверенную Никифором. Шпагатный узел сделал свежий.

Положил эту четвёртую папку рядом с тремя остальными в среднем ящике стола. Закрыл ящик.

В кабинете было тихо. На крыше дома где-то у ската капало — мартовская оттепель в третий вечер подряд, и теперь уже надолго: завтра должно потеплеть до плюс трёх. Зима кончалась.

Я погасил лампу. Пошёл спать.

Через десять дней после того утра, о котором я сейчас расскажу, Хомутов на заводе откроет первую камеру и насчитает четыреста двенадцать годных кирпичей из пятисот. Тихонов скажет — «Главное — глина». Я подпишу акт первой партии, вернусь в Бережанск с тёплыми кирпичными планами на казанские подряды, лягу спать в среду шестнадцатого марта со словами «зима кончалась».

Но это будет потом.

А сейчас — четверг, десятое марта, и в управе у меня пятница занята приёмом, а в субботу нужно быть в Казани.

Сычёв принёс утреннюю почту в одиннадцатом часу. Один конверт особый — из Казанского губернского правления, но непривычной формы: не казённый жёлтый с двойной печатью, а простой казённый конверт без оттиска, с одной только подписью «И. о. советника К. М. Бестужев». Письмо адресовано на моё имя, лично.

Сычёв положил конверт на стол передо мной. Я открыл. Письмо короткое:

«Городскому голове Бережанска П. А. Стрешневу. Препровождаю для сведения: советник Казанского губернского правления И. А. Варфоломеев приступит к исполнению обязанностей не позднее 14 марта 1882 г. Если у Вас есть необходимость в личном представлении до его официального вступления — приём в моём кабинете возможен в субботу 12 марта между десятью и двенадцатью часами. К. М. Бестужев».

Я перечёл. Положил рядом с пакетом, который пришёл от Бестужева в начале месяца. Сычёв стоял у косяка — он эту неделю стал стоять там при срочных вестях, я уже привык.

— Фёдор Игнатьич. Это что у нас?

Сычёв снял пенсне, протёр о сюртук, надел.

— Это, Павел Андреевич, дружеский ход.

— Поясните.

— Бестужев Вам предлагает встретиться с Варфоломеевым на его, Бестужева, нейтральной территории. До того как Варфоломеев официально приступит к должности и до того как ему успеют донести что-нибудь холодное про Бережанскую управу из своих петербургских или казанских источников. Свидетелем будет сам Бестужев — лицо без полномочий, но с местом. Это не то, чего служба от него требует. Это его личное соображение. Бестужев не обязан был писать Вам это письмо — он мог просто оформить передачу дел и передать Варфоломееву материалы Овсянниковского отчёта без Вашего участия. То, что он Вас зовёт лично — означает, что он за два месяца знакомства с Вами перешёл из категории «временной подписи» во что-то третье.

— Третье — это что?

— Это, Павел Андреевич, в нашей губернии редкое — канцелярская порядочность. У него её, может быть, на