Без страха и упрёка 3 (СИ) - Андрей Борисович Земляной

Не век же маяться с тобой нам, не век, А коль судьба — так лучше вместе по дну, Я поведу пиратский бриг по Неве, Весёлый Роджер распугает шпану…[5]

Эта песня оказалась совсем другой — лёгкой, чуть насмешливой и куда более личной.

На этот раз Вера почти сразу поняла, кому именно её поют, потому что в зимней Москве, крепкий южный загар не скрыть.

Сначала захотелось отвести глаза, просто из привычки не позволять собеседнику слишком легко видеть реакцию. Вместо этого она продолжила смотреть на Алексея и вскоре поняла, что служебная часть происходящего начала её понемногу злить, и мешать, словно заноза.

Она прекрасно знала, зачем её так тщательно свели с Целиковской, зачем она оказалась в Доме кино и почему теперь сидит на даче у Александровых рядом со Штурминым. Всё было разумно, заранее продумано и имело совершенно определённую цель.

Но никто не приказывал ей находить его привлекательным, никто не приказывал замечать ловкость рук на гитарном грифе, спокойную уверенность, с которой он держался в совершенно чужой ему артистической компании, или ловить себя на совсем уже неслужебной мысли, что с этим мужчиной она легла бы в постель без всяких распоряжений начальства и получила бы от этого немалое удовольствие.

Мысль оказалась настолько горячей и неожиданно ясной, что Вера медленно подняла бокал и сделала глоток, хотя пить совсем не хотелось.

На другом конце комнаты Целиковская поймала её взгляд и довольно улыбнулась, но Вера в ответ посмотрела на Люду так, что та немедленно заинтересовалась разговором Орловой с соседом.

После второй песни пианист уже явно вошёл во вкус.

— Ещё! Теперь я хотя бы приблизительно понимаю, что от вас ожидать.

Алексей усмехнулся.

— Не уверен.

Он несколько секунд перебирал струны, затем посмотрел на пианиста.

— Здесь попроще. Сначала послушайте и не торопитесь за мной.

Пальцы начали отбивать спокойный ритм, в котором Вере почти сразу послышалась кавалерийская рысь. Первые такты «Под зарю вечернюю» Алексей сыграл один и без голоса, а чуть позже запел, вполне в стиле казачьих песен Дона.

Под зарю вечернюю солнце к речке клонит, Всё, что было, не было — знали наперёд. Только пуля казака во степи догонит, Только пуля казака с коня собьёт. Только пуля казака во степи догонит, Только пуля казака с коня собьёт…[6]

Вера перестала улыбаться почти с первых нот потому что в песне оказалось нечто очень личное для неё.

По отцовской линии семья происходила из донских казаков. Отец родился под Новочеркасском, дед до революции служил в казачьих частях и дослужился до полковника, а позднее старательно вычищал этот факт из собственной биографии. Дома, однако, происхождение семьи никуда не исчезло. В детстве Вера слышала казачьи песни от бабушки, позднее — от отца, обычно в те редкие вечера, когда он позволял себе вспомнить прежнюю жизнь.

Сама она об этом почти никогда не рассказывала, и Штурмин точно не мог об этом знать. Но Алексей явно пел для неё и смотрел на неё.

После первой песни, это ещё можно было принять за совпадение, после второй — за совершенно откровенное ухаживание, но третья коснулась совсем других струн в душе.

Вера вспомнила его взгляд за ресторанным столом, собственные руки, тяжёлую от пистолета сумочку и ту лёгкую, почти насмешливую улыбку, с которой он несколько раз смотрел на неё после разговора о Совинформбюро.

Неужели и это? Откуда, чёрт возьми?

К концу песни она уже почти не слышала остальных. Пианист очень точно почувствовал настроение и